Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 9 (страница 7)

— Там четверо, — говорит он. — И если я пущу гружёную машину по вчерашней дороге, там будет восемь, и половина в воде. Я эту дорогу вчера закрыл. Не сегодня — вчера. У меня подвижка прошла в ночь на позавчера, и с тех пор по ней ходят только сани и только порожняком.

Я стою с трубкой и очень хорошо понимаю, что сейчас у меня есть выбор: давить или соглашаться.

Давить я умею. Я даже знаю, как: сослаться на полк, на приказ, на человеческие жизни, на то, что он не понимает обстановки.

И я знаю, чем это кончится. Кончится это тем, что Гуляев уступит, потому что старший по званию давит, а потом полуторка встанет на слабом месте, и нам придётся вытаскивать её, и вытаскивать будут те же люди, которые сейчас должны тащить раненого.

— Гуляев, — говорю я. — Принято. Полуторка стоит у вас. Где именно ей стоять, чтобы сани пришли к ней кратчайшим путём?

Пауза. Он явно готовился к другому разговору.

— У моего поста, — говорит он. — Он в стороне от третьего, до самолёта отсюда около четырёх километров. По твёрдой ветке дорога подходит; дальше запрещено. Я ей место покажу. И вот что, товарищ старший лейтенант: пусть ваши на санях идут не кучей. Растянуться на десять — пятнадцать шагов. И верёвки не в руках, а на поясе.

— Передам дословно.

— И ещё. — Он мнётся. — Если у вас там самолёт... вы имейте в виду, мы за железо не пойдём. Я людей за железо на этот лёд не пущу.

— Никто вас за железо не просит.

— Обычно просят, — говорит Гуляев.

Зорин уходит во второй раз в пятнадцать десять.

В пятнадцать пятнадцать звонит Кострицын.

— Иванов. Нашли?

— Нашли. Идут сани.

— Хорошо. Теперь про ночь. — Он не тратит времени на поздравления, и я ему за это благодарен. — Сокращённый состав — сколько машин?

— Четыре вместо шести.

— Ведущий?

И вот здесь я сажусь и произвожу то арифметическое действие, за которое завтра буду отвечать.

Зорин сядет около шести. Он проведёт в воздухе больше одиннадцати часов за сутки, из них два вылета подряд, он с ночи не спал и у него обморожена щека. Формально я могу поставить его ведущим на ночь: он не откажется, он даже обрадуется.

И он приведёт группу к цели, потому что он умеет. А вот на обратном пути, на пятом часу, когда надо будет замечать не цель, а мелочи, он их не заметит.

— Ведущий — Барсуков, — говорю я.

— Барсуков цель не видел.

— Барсуков увидит снимки Сомова и пойдёт по ним. Зорин видел цель своими глазами, но Зорин сегодня в воздухе с восьми утра.

— Это ваше решение?

— Моё.

— Тогда пишите, — говорит Кострицын. — И чтоб в журнале стояло: «состав изменён по решению исполняющего обязанности командира эскадрильи в связи с проведением поисковой операции». Не «в связи с усталостью экипажа». Усталость — это не документ.

— Напишу.

Барсукова я нахожу у столовой.

Это отдельная неприятная минута, и я её не откладываю.

— Барсуков. Сегодня ночью ведёшь ты.

Он ставит кружку.

— А Зорин?

— Зорин на поиске. Вернётся к шести и больше никуда не пойдёт.

— Товарищ старший лейтенант, — говорит Барсуков осторожно, — а цель-то...

— Пойдём, покажу.

Мы идём к Сомову, и там, в тесной комнатушке, пахнущей проявителем, разглядываем ещё мокрые отпечатки: полоса, два снежных обвалования, тёмное между ними, и дым, действительно низкий, стелющийся.

— Вот это — что? — говорит Барсуков, тыкая пальцем.

— Сомов говорит, тягач.

— А это?

— Не знаем.

Барсуков смотрит долго.

— Товарищ старший лейтенант, — говорит он наконец. — Скажу прямо. Я бы хотел, чтоб вёл Зорин. Он там был.

— Я тоже хотел бы.

Барсуков придвигает к себе снимок, оставляя у края место для маршрутной карты.

— И четыре машины вместо шести. Две не доберут серию по этим стоянкам. Из-за поиска.

— Из-за поиска, — говорю я. — И это ровно то, что сегодня стоит наша ночь: две машины и ведущий, который видел цель. Я тебе это говорю прямо, чтобы ты не узнал от других и не решил, что тебя подставили.

Барсуков молчит, потом кивает.

— Понял. Мне восемь кадров и Сомова на полчаса.

— Бери на час.

Он уходит с отпечатками, а я стою в проявительной и слушаю, как в кювете капает.

Мне тридцать лет опыта говорят, что я сделал правильно.

А в груди при этом сидит чёткое, простое, детское: сегодня ночью из-за меня по той полосе отработают вчетвером, и часть того, что там стоит, останется стоять.

Сани доходят в пятнадцать пятьдесят.

Я узнаю об этом не сразу — сначала приходит доклад Зорина, что видит сани в двух километрах от точки, потом двадцать минут тишины, потом снова Зорин:

— Подошли. Люди у машины.

Дальше — сорок минут, в которые я не участвую вообще.

Я сижу в блиндаже, курю чужие папиросы, хотя вообще-то не курю, и слушаю, как Тимка принимает обрывки.

Обрывки такие:

«Сани у машины».

«Людей вижу четверых».

«Грузят».

И между ними — по восемь, по двенадцать минут тишины, в которые я успеваю прожить довольно много лишнего.

Телефон на посту три молчит: Федя там не появится, он на льду. Гуляев звонит один раз и говорит, что видит их в бинокль как точку, и что точка стоит. Потом кладёт трубку, потому что говорить ему нечего, а линия одна.

Литвинов в это время занимается тем, чем занимаются умные люди, когда нечего делать: чертит обратную дорогу. Считает, сколько идти саням от точки до Гуляева по обходу, за какое время, и в каком месте их застанет темнота.