Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 9 (страница 5)

Ем хлеб с горячей водой, потому что завтрак я пропустил, а обед будет непонятно когда.

Ругаюсь с интендантом из-за брезента, который он не хочет отдавать без накладной, и в итоге беру брезент под свою подпись на клочке бумаги.

Отправляю Савченко подменить Тимку на полчаса, потому что Тимка сидит на приёме с часу ночи и уже начал переспрашивать простые группы.

И ещё — хожу.

Из блиндажа к стоянке, от стоянки обратно. Двести шагов туда, двести обратно. Я это заметил за собой ещё в прошлой жизни: когда не можешь ничего делать руками, ноги начинают работать за всех.

В девять сорок с поста номер два звонит Федя.

Слышно его плохо, линия тянется по столбам через всё озеро и трещит, как рвущаяся бумага, и он кричит в трубку по-военному раздельно.

— Прошли шесть километров! Время — девять тридцать! Идём медленнее расчёта, потому что снег глубокий, лошади проваливаются по бабки!

— Понял. Что подо льдом?

— Пантелеев бьёт пешнёй через каждые сто шагов! На ровном — девять ударов! У старой дороги — шесть!

— Люди?

— Люди целы! Двое на санях, четверо пешком, меняемся!

— Костенко. Ты где идёшь?

Пауза. Трубка трещит.

— Третьим! — кричит Федя.

— Почему третьим?

— Потому что Пантелеев сказал: первым он, вторым тот, у кого доска, а третьим тот, кого меньше всего жалко потерять по делу!

Я невольно смеюсь, и Литвинов от карты поднимает голову.

— Он так и сказал?

— Он сказал грубее! — кричит Федя. — Я перевожу!

— Хорошо переводишь. Связь через пост три.

— Есть!

Я кладу трубку и минуту сижу, держа на ней руку.

Вот это, между прочим, тоже работа: знать, что твой человек идёт третьим в цепочке по мартовскому льду, и не звонить ему каждые двадцать минут, чтобы спросить, как он.

К одиннадцати у меня на столе лежат восемь зоринских докладов, и все они начинаются со слова «пусто».

Это тяжелее, чем кажется. Каждый доклад — это двадцать минут чужой работы, превращённые в одно слово. И с каждым словом в блиндаже становится тише.

В одиннадцать десять он докладывает, что закончил ровное поле.

— Пусто, — говорит он. — Товарищ старший лейтенант, я по ровному прошёл всё, до последнего квадрата. Его там нет.

— Уверен?

— По ровному — уверен. По гряде — нет, я её прошёл один раз с востока, ничего не увидел. Иду обратно с запада.

— Остаток?

— На сорок минут работы и на дорогу.

— Работай тридцать пять.

Он уходит на запад и разворачивается.

А я сижу и смотрю на часы, и у меня внутри уже начинает укладываться та мысль, которую я не хочу пускать, и которая всё равно укладывается: если через тридцать пять минут будет «пусто», то дальше у нас на сегодня остаётся один вылет, и полоса, и темнота.

В одиннадцать двадцать одну Тимка вскидывается так, что роняет карандаш.

— Есть! — говорит он. — Есть, идёт срочное!

— Читай.

— «Наблюдаю самолёт на льду. Квадрат... привязка к гряде... — Тимка пишет, перо рвёт бумагу. — Крыло на белом, левое. За торосом, с восточного курса не видно. Люди есть. Двое машут тканью».

В блиндаже кто-то вслух выдыхает.

— Тимка, — говорю я, и голос у меня, кажется, нормальный. — Запроси: сколько людей, что с машиной, состояние льда.

Ответ приходит кусками, потому что Зорин передаёт на ходу, между заходами.

«Вижу троих на льду. Четвёртый, по-видимому, в машине, наружу не выводят. Фюзеляж целый, на брюхе, винты погнуты. Лёд: вижу трещины, две, идут от гряды на северо-восток. Одна свежая, чёрная. Садиться нельзя».

— Не садиться, — говорю я. — Передай: не садиться, повторяю, не садиться.

— Он и не собирается, — говорит Тимка.

— Всё равно передай. Пусть услышит от меня, чтобы потом не думать.

Тимка передаёт.

Ответ: «Не сажусь. Даю привязку и веду сани».

— Литвинов. Где Пантелеев?

Литвинов уже считает.

— По расчёту он должен был стать у поста три в двенадцать. Если он идёт по графику, сейчас он в шести-семи километрах не доходя.

— Связь с постом три?

— По телефону, через дорожников.

— Тимка, соединяй.

Дальше начинается самое неудобное для меня время за весь день.

Потому что теперь у нас есть три звена, и ни одно из них не разговаривает с другим напрямую.

Зорин видит людей на льду, но не может говорить с санями.

Пантелеев идёт по льду, но не видит ничего дальше двухсот метров и слышит только собственных лошадей.

А между ними — я, с телефоном, картой и двумя минутами задержки на каждую передачу.

— Зорин. Дай направление от поста три: азимут и расстояние.

— От поста три — сорок восемь градусов, девять километров двести.

— Записал. Тимка, на пост три: Пантелееву — сорок восемь, девять двести, гряда торосов, самолёт за грядой с северной стороны.

Через шесть минут приходит ответ, и он не тот, который я хотел.

— Пост три передаёт, — говорит Тимка. — Пантелеев ещё не подошёл. У них на подходе трещина, обходят.

— Далеко обходят?