Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 7 (страница 14)

— Понял. Пиши в журнал: цепь ровных огней, координаты по счислению, не совпадает с путём, за полторы минуты не сместилась. Всё, дальше забыли.

Забыть, конечно, не получается. Я ловлю себя на том, что дважды кошусь влево, будто цепочка может вдруг тронуться и доказать мне, что я дурак.

— Аркадий. Где мы и что у нас со временем?

— Мы в районе. Времени у нас четыре минуты поиска вместо шести. Спасибо ложным фонарям.

— Куда смотреть?

Литвинов отвечает не сразу. Я слышу, как он шуршит там картой.

— Слушай, — говорит он. — Я сейчас скажу, а ты не спорь сразу, дослушай. Мы его ищем не по всей линии. Мы его ищем там, где он мог притормозить.

— Разъезды?

— Разъезды и подход к узлу. Смотри: Климов говорил, что перед приёмом состав всегда сбавляет и часто вообще встаёт. Значит, самое вероятное место — не перегон, где он несётся, а последние километры перед горловиной. Там же и скорость малая, и он там дольше всего находится.

— То есть искать у себя под носом.

— То есть искать там, куда мы и так летим. — В его голосе появляется что-то похожее на веселье. — Это, Паша, называется удачное совпадение лени и расчёта.

— Веди.

Мы разворачиваемся на боевой подход и идём по нему медленно — я специально держу поменьше, чтобы у Литвинова было время смотреть, а у Тимки с Федей — шарить глазами по земле.

Земля молчит.

Тридцать секунд. Минута. Полторы. Ничего: тёмные поля, тёмный лес, тёмная нитка насыпи, которую Аркадий узнаёт по тому, как она режет опушку.

— Две минуты осталось, — говорит он.

— Вижу свет! — говорит Тимка. — Внизу справа, движется! Точки, одна за другой!

Я смотрю. Точки действительно движутся — цепочкой, с одинаковой скоростью, и у меня опять на секунду поднимается то самое.

— Аркадий?

— Дорога, — говорит Литвинов, даже не помедлив. — Шоссе. Оно у меня вот здесь, идёт рядом с путями километра четыре, потом отходит.

— Точно дорога?

— Точно. Смотри сам: они идут не по прямой. Их ведёт, как тропинку. Железная дорога так не гнётся на коротком.

— Автоколонна, — говорит Тимка со вздохом. — Опять не наше.

— Наше, — поправляю я. — Просто не сегодняшнее. Запиши: колонна, время, направление. Кому-нибудь пригодится.

— А нам?

— А нам сегодня нельзя. У нас груз расписан под стрелки и под воду, и если я его вывалю на грузовики, завтра здесь пройдёт эшелон, и все наши грузовики окажутся дешёвым удовольствием.

Собственно, это мне сейчас и приходится сказать самому себе, а не Тимке.

— Полторы минуты осталось, — говорит Литвинов.

Я уже начинаю складывать в голове второй вариант — бить горловину без поезда, — и в этот момент Федя говорит:

— Внизу искра. Одна. Слева, примерно... сорок.

— Где?

— Уже нет. Была одна, короткая.

— Аркадий, там что?

— Там насыпь и подход к приёмным. Держи курс.

Мы идём ещё двадцать секунд, и Федя говорит снова, и теперь голос у него другой — тот, который у стрелка появляется, когда он уже не сомневается:

— Есть масса. Тёмная. Длинная. Идёт вдоль насыпи, отсюда вижу край. Не пятно, а продолговатое.

— Движется?

— Кажется, да.

— «Кажется» — плохое слово, — говорю я. — Аркадий, бери отсчёт.

— Взял.

Вот тут я делаю то, что месяц назад сделал бы позже: я снижаюсь. Не героически — метров на четыреста, ровно настолько, чтобы у нижней точки открылся угол.

— Федя, теперь?

— Теперь вижу лучше. Длинная, тёмная, ровная. Есть отдельные... не знаю, как назвать. Бугорки. Как крыши.

— Дым видишь?

Пауза.

— Вижу, — говорит Федя. — Впереди неё, стелется. Не столбом. Полосой назад.

Дым сам по себе ещё ничего не доказывает: и стоящий паровоз ветер укроет шлейфом. Нужен отсчёт относительно земли.

— Аркадий, второй отсчёт.

— Считаю... — Он молчит десять секунд, которые тянутся как минута. — Сместилась. За двадцать пять секунд — на глаз метров двести пятьдесят. То есть под сорок в час, может, меньше.

— Медленно.

— Медленно, — подтверждает он. — Наш расчёт был на шестьдесят. Значит, он либо гружёный тяжело, либо его уже придерживают перед приёмом. И вот теперь, Паша, я тебе скажу главное: он идёт по правому пути. Тому самому, который через приёмные выводит к нашей выходной горловине.

Я ещё секунду держу.

Признаки: продолговатая масса, стелющийся назад дым, смещение за контрольный промежуток, правильный путь, правильное направление, короткая искра до этого. Ни одного из них поодиночке мне бы не хватило. Все вместе — хватает.

— Принимаю опознание, — говорю я. — Это он.

— Принимаю, — эхом отвечает Литвинов.

— Тимка. Окно связи когда?

— Через сорок секунд.

— В окно дай Рябову условный: «первый нашёл, времени хватает». И всё, ни слова больше.

— Понял.

Сорок секунд спустя он передаёт — короткой группой, которую мы утвердили ещё на земле, когда Рябов ворчал, что это ребячество, а Климов сказал, что у железнодорожников половина жизни на таких сигналах и держится.

— Принято, — говорит Тимка через минуту. — Он ответил своим. Держит своё время.

Значит, за спиной у меня, в семи минутах темноты, идёт вторая пара, и её ведущий сейчас точно знает: поезд есть, работать будем по полному варианту, и его насосная остаётся за ним.

— Аркадий. Дистанция до горловины?

— Двенадцать километров. Выходим на боевой через... — он считает, — сто десять секунд. Опоры прежние: излучина, потом светлое пятно пруда, потом дуга пути у переезда. От дуги — тридцать восемь секунд до точки.

— Повтори последнее.