Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 7 (страница 16)

Сорок одна секунда на прямой — это долго.

Это очень долго, когда внизу решили, что ты обязан по ней пройти, и когда каждая следующая серия ложится всё ближе, потому что человек у прибора внизу тоже профессионал и тоже вносит поправки.

Я держу режим, держу направление, держу высоту.

— Верх чист, — говорит Тимка. — Истребителей не наблюдаю.

— Низ: батарея левее по курсу, вспышки на земле, вторая правее дальше, — говорит Федя. — Ближняя бьёт с недолётом.

Вот это правильный доклад. Не «нас обстреливают», а кто именно, откуда и как ложится.

— Двадцать пять секунд, — говорит Литвинов.

Разрыв справа — близкий, рыжий, я вижу его целиком. Машину подкидывает и кладёт на крыло, и я выравниваю, не трогая курс, только парируя.

— Крен парирую, курс держу.

— Хорошо, — говорит Литвинов. — Пятнадцать.

Ещё серия. Одна из них лопается так близко, что звук приходит внутрь — не грохот, а короткий сухой хлопок, и сразу за ним по фюзеляжу проходит дробь, как будто кто-то швырнул в машину пригоршню гравия.

— Есть попадание, — докладывает Тимка, и голос у него ровный. — По корпусу, сзади от меня. Осколки.

— Люди?

— Цел.

— Федя?

— Цел. По низу тоже прошло, справа.

— Приборы в норме, — говорю я, пробежав взглядом. — Обороты, давление, температура — держатся. Идём дальше.

— Десять секунд, — говорит Литвинов.

Я держу.

Я держу эти последние десять секунд и знаю совершенно точно, зачем я их держу, и знаю, что держать я их буду ровно до тех пор, пока штурман не скажет своё слово, и ни одной секундой дольше. Ни одного лишнего прямого прохода. Ни одного «а давайте ещё раз, красиво получилось». Всё, что было нужно от моего мужества, я отдал в эти сорок одну секунду; дальше начнётся уже не мужество, а глупость.

— Пять... три... сброс!

Машина вздрагивает и легчает — тем особенным рывком вверх, который ни с чем не спутаешь.

— Ушли все, — говорит Литвинов.

Через назначенный интервал Тимка принимает сброс ведомого первой пары: тот тоже отработал по своему прицельному створу и отходит за реку.

— Ухожу.

И сразу — вправо, вниз, со снижением, меняя всё, что можно поменять: курс, высоту, режим. Не красиво. Быстро.

Разрывы встают там, где нас уже нет: ровным частоколом вдоль той прямой, по которой мы только что шли. Человек внизу опоздал на несколько секунд и теперь честно выкладывает их в пустоту.

— Тимка, доклад по хвосту.

— Свет ищет. Нас не держит. Огонь позади, отстаёт.

Секунд пятнадцать я просто веду машину и дышу.

Потом вспоминаю, что я командир, и делаю то, что положено делать после того, как по тебе попали.

— Доклад по местам. По очереди. Что у кого.

— Штурманская, — отзывается Литвинов. — Цел. Стекло целое. Карта на месте.

— Верхняя, — говорит Тимка. — Цел. Установка ходит, лента цела. По борту сзади от меня прошло — дырки есть, я их посчитаю на земле, сейчас не видно. Что вижу со своего места — держится, тяги рядом целы. За закрытую часть не скажу.

— Сквозняк?

— Есть немножко. Тянет.

— Терпи. Нижняя?

— Цел, — говорит Федя. — Люк держит. Установка ходит. Ко мне прошло правее и ниже, я слышал по обшивке, а куда — не скажу, темно. И по плоскости, по-моему, тоже стукнуло. Раза два.

— По какой?

— По правой. Может, по правой. Я звук слышал, а видеть не видел.

Смотрю на правое крыло. В темноте оно ровно такое же, каким было час назад: чёрная плоскость с дрожащим огоньком выхлопа за мотогондолой. Ничего не тянется, ничего не светится, ничего не хлопает.

— Приборы, — говорю я вслух, скорее для себя. — Обороты одинаковые. Давление масла на месте. Температура в норме. Управление... — я пробую по всем осям, коротко, — отвечает как отвечало.

— Значит, жить можно, — говорит Литвинов.

— Значит, жить можно. Дырки посчитаем, когда сядем. Плешаков нас за них съест.

— Он не за дырки ест, — замечает Тимка. — Он ест за то, что мы ему их привозим по две штуки за раз, а лист один.

— Вот именно поэтому и посчитаем на земле честно, а не «ну, там немного посекло».

Литвинов там, в носу, шуршит и щёлкает своей планшетной резинкой.

— Паша, я остаток считаю по времени и по расходу, — говорит он между делом. — С показаниями приборов потом сверю. На болтанке стрелки прыгают, но устойчивое расхождение пропускать нельзя.

— Считай по времени. Как всегда.

Потом Литвинов говорит:

— Смотрю результат. Не мешай.

На пологом развороте Аркадий смотрит вниз через боковое остекление, дожидаясь, когда район разрывов выйдет из-за плоскости.

— Что видишь? — не выдерживаю я через полминуты.

— Погоди.

— Аркадий.

— Сказал: погоди, я считаю вспышки.

Я замолкаю. За спиной у нас разгорается — сначала тускло, потом сильнее. Из нижней точки докладывает Федя:

— Горит в районе горловины. Два очага, близко один к другому. Третий дальше и слабее.

— Теперь скажу, — говорит Литвинов. — Разрывы легли по горловине, компактно. Вижу огонь, вижу подсвеченный дым. По двум путям, которые шли вдоль, движения нет. Там что-то стояло и светилось — я думаю, маневровый или дрезина, — и оно встало и не идёт.

— То есть попали.

— То есть попали в район, — поправляет он немедленно. — Паша, давай сразу договоримся, как будем докладывать, чтобы потом не переписывать. Я видел: разрывы в горловине, пожар, остановка того, что двигалось. Я не видел: сколько стрелок разбито, целы ли переводы, можно ли пропустить состав по третьему пути.

— С высоты этого и не увидишь.

— Вот именно. Поэтому я и говорю. А то напишем «горловина уничтожена», а у них завтра к обеду по уцелевшему пути пойдут вагоны, и Климов нам скажет, что мы ничего не понимаем в его хозяйстве.

Он прав, и от этой правоты немного тускнеет удовольствие, и это правильно.

— Тогда так и передадим. — Я щёлкаю на связь. — Тимка. Рябову, коротко: горловина накрыта, пожар, движение встало. Добавь: результат по стрелкам не подтверждён.