Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 7 (страница 15)

— От дуги у переезда — тридцать восемь секунд.

— Принял тридцать восемь.

Я устраиваюсь. Правая нога уже ноет, но это фоновая, привычная боль, про которую в воздухе можно на время договориться. Машина идёт ровно. Литвинов притих и работает.

— Стрелки. Доклад коротко и по делу. Общего крика про огонь не хочу. Говорите, что именно и откуда.

— Верх чист, — говорит Тимка.

— Низ чист, — говорит Федя.

Излучина проходит под нами. Через сорок секунд слева выплывает светлое пятно — пруд, серебристый в остатке лунного света, и это такой подарок, что мне на секунду делается хорошо.

— Пруд вижу, — говорит Литвинов. — Точно по расчёту. Держи.

Дальше должна быть дуга у переезда.

Дуга не успевает.

Слева и чуть впереди из земли встаёт белый луч.

Он поднимается сразу почти вертикально, потом падает наискось, и тут же рядом с ним поднимается второй — и оба начинают шарить, и шарят они грамотно, разнесённо, накрывая сектор полосами.

— Свет слева, — докладывает Тимка. — Два. Один ближе к нам, второй дальше за путями.

Я не отворачиваю. Пока они шарят, отворачивать — значит помогать: перемена ракурса заметнее ровного хода.

Второй луч проходит в стороне. Первый идёт к нам — медленно, лениво, уверенно.

И цепляет.

Кабину заливает белым. Это как удар по глазам: секунду я вообще ничего не вижу, кроме собственных ресниц, и приборная доска пропадает в сплошном сиянии. Я успеваю подумать очень спокойную мысль — что сейчас по нам начнут работать, — и прежде мысли руки уже делают то, что делали руки Пашки, и то, что делал я тридцать лет: машина валится вправо и вниз, скорость растёт, луч соскальзывает.

Впереди и левее встают первые разрывы — мутные оранжевые кляксы, четыре, потом ещё четыре. Не по нам: по тому месту, где мы были бы, если бы шли как шли.

— Ушли из луча, — говорю. — Тимка, где они?

— Первый прожектор теперь позади нас и левее. Ведёт назад по нашему старому курсу. Второй работает выше.

— Огонь?

— Разрывы левее, отстают.

Хорошо. Дышим.

И только теперь до меня доходит, что я сделал с заходом.

— Аркадий.

В наушниках шорох бумаги и короткий стук; Аркадий возвращает под зажим съехавшую карту. Три секунды молчит.

— Аркадий!

— Слышу, — говорит Литвинов. — Не мешай.

Я закрываю рот.

Я знаю, что у него там сейчас. Он строил заход на цепочке: излучина — пруд — дуга у переезда — тридцать восемь секунд. У него всё было сцеплено, каждая опора держала следующую. А я только что выдернул машину из этой цепочки, ушёл вправо и вниз на неизвестное ему расстояние, и вся его конструкция рассыпалась, как рассыпается стопка карт, если выдернуть нижнюю.

Я сижу и злюсь.

Злюсь не на прожектор — прожектор делал свою работу и делал хорошо. Злюсь на то, что между «поймал луч» и «отвернул» у меня прошла лишняя секунда. Одна. Я знаю, откуда она взялась: я на эту секунду залюбовался, как красиво он идёт. Пятьдесят пять лет — то есть двадцать, сейчас двадцать, — а всё туда же.

— Так, — говорит Литвинов. — Слушай меня и делай ровно то, что говорю. Никакого «примерно туда».

— Слушаю.

— Старую команду забудь совсем. Тридцать восемь секунд от дуги больше не существует, у нас другой курс и другая скорость.

— Забыл.

— Последнее, что я подтверждал глазами, — пруд. Всё, что после него, я тебе насчитал, но не видел. Значит, начинаем от пруда.

— Пруд за спиной.

— Пруд за спиной, но он никуда не делся. Разворачивай влево, шестьдесят градусов, выводи и держи. Мне нужно опять его увидеть. Увижу — построю новый заход по факту.

— А время?

— А времени у нас теперь мало, — говорит он спокойно. — Поэтому давай не будем тратить его на разговоры о времени.

Разворот получается длинным. Внизу шарят лучи, где-то далеко справа лопаются разрывы — бьют по пустому месту, наугад, и это тоже понятно: зенитчики тоже люди и тоже не любят ждать.

— Есть пруд, — говорит наконец Литвинов, и у меня отпускает шея. — Вижу, слева двадцать. Паша, теперь так: ложись на курс, который я дам, и с этой секунды не меняй ни на градус без моей команды или без прямой угрозы. Если снова придётся уклоняться — уклоняйся, но сразу говори, куда и на сколько. Я буду пересчитывать на ходу.

— Понял. Курс.

Он даёт. Я ложусь.

— От пруда до дуги у переезда — пятьдесят пять секунд на этой скорости, — говорит Литвинов. — Дальше от дуги — сорок одна. Я пересчитал под ветер, он у нас теперь под другим углом.

— Принял пятьдесят пять и сорок одну.

— И вот что, — добавляет он. — Если я дуги не увижу — я тебе скажу «не вижу», и мы уйдём на второй заход. Не стану я тебе командовать сброс по счислению над узлом.

— Второго захода у нас, считай, нет.

— Знаю. Значит, будем очень стараться увидеть дугу.

Внизу что-то меняется.

Прожектора перестают шарить широко. Оба ложатся в один сектор и начинают работать частой, короткой сеткой — впереди по курсу, там, где горловина. Их теперь три; третий встал правее и бьёт почти горизонтально, вдоль путей, поперёк нашего подхода.

— Свет впереди, — говорит Тимка. — Три. Работают на подходе к узлу.

— Понял три.

— Командир... они как будто знают, откуда мы идём.

— Не знают. Догадываются. Они ждут захода на горловину, а зайти на неё удобно с двух-трёх сторон, вот их и кроют.

Это правда. И правда ещё и в том, что я сейчас веду машину ровно в тот сектор, который они закрывают, и другого способа нет, потому что цель — вот она, и она не переедет.

— Двадцать секунд до дуги, — говорит Литвинов.

Внизу начинает работать зенитка.

Глава 5

Сначала одна, потом сразу несколько. Разрывы встают ниже и левее, кучно, и по звуку — тяжёлые. Я не меняю режим. Машину подбрасывает на чужой волне, приборы скачут, и я ловлю их взглядом и держу.

— Десять секунд.

— Держу.

— Есть дуга! — говорит Литвинов, и в его сухом голосе прорывается что-то живое. — Вижу переезд, вижу изгиб. Паша, ты прелесть, держи ровно, сорок одна секунда пошла.

— Пошла.