Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 7 (страница 13)

— Подходим к району, — говорит Литвинов. — По расчёту через одиннадцать минут выхожу на первый ориентир.

— Принял одиннадцать.

И вот тут Тимка говорит:

— Командир. Слева тридцать, ниже нас. Огни.

Поворачиваю голову.

Они там, где их быть не должно, и они прекрасны.

Ровная цепочка жёлтых точек, уходящая в темноту наискось. Штук двенадцать, может, пятнадцать. Идут почти по тому направлению, которое мы ждём от эшелона, и на глаз — вот именно на первый жадный глаз — это и есть состав: паровоз, вагоны, приоткрытые двери теплушек, отсветы на насыпи.

У меня внутри всё встаёт на место с приятным щелчком. Вот он. Пришёл. Климов ошибся в хорошую сторону.

Рука уже кладёт машину в разворот, и я слышу собственный голос:

— Аркадий, бери. Захожу.

— Беру, — отвечает он.

И тут же, через полсекунды, тот же голос, но другой:

— Погоди. Не ложись на боевой.

— Что?

— Погоди, говорю.

Я держу разворот незаконченным и чувствую, как внутри поднимается злость — не на него, а на саму заминку. Каждая секунда сейчас на вес.

— Тимка, — говорит Литвинов, — ты их сколько наблюдаешь?

— С полминуты.

— Правильность видишь?

Пауза.

— Вижу, — говорит Тимка медленно. — Слишком ровно стоят. Интервал одинаковый.

Вот оно, то самое, о чём он третьего дня твердил на разборе и над чем над ним посмеивались: что настоящий состав никогда не бывает аккуратным, что у него в темноте одна щель шире, другая уже, что в середине обязательно тёмный кусок, где ничего не светится, потому что там платформы с накрытым грузом.

— Тимка, — говорю я, — правильность — это один признак. По одному признаку не объявляем.

— Так я и не объявляю, — быстро отвечает он. — Я докладываю признак. Обман я не подтверждаю.

Молодец. Не могу сейчас сказать ему, что молодец, скажу потом.

— Аркадий. Что по карте?

— Держи как идёшь, — говорит Литвинов. — Полторы минуты. Мне нужен контрольный промежуток.

Полторы минуты. Полторы минуты из шести, которые я себе отрезал на весь поиск.

— Держу.

Это очень длинные девяносто секунд. Я веду машину ровно, смотрю вперёд, а глаза сами косят влево, на эту чёртову цепочку, и мозг подсовывает мне удобную мысль: а ну как это он и есть, а ты сейчас отвернёшь, и он уйдёт, и всё зря.

— Тимка, — говорю, чтобы занять себя. — Отсвет на земле есть? Под огнями?

— Не вижу.

— Дым? Искры?

— Не вижу. Ровно горят.

— Хвост состава?

— Не различаю. Туда темно.

— Пятьдесят секунд, — говорит Литвинов.

Считаю про себя. Земля внизу медленно поворачивается. Из облачного разрыва выползает светлая полоса — река, и на реке тот самый изгиб, который у Аркадия отмечен как первый ориентир.

— Есть излучина, — говорит Литвинов. — Хорошо. Тимка, теперь смотри внимательно: огни относительно излучины двигаются?

Тимка молчит секунд десять.

— Нет.

— Точно нет?

— Точно. Крайний левый как стоял против самого колена, так и стоит.

Я чувствую, как у меня холодеет затылок.

Если бы там шёл поезд, за полторы минуты он сместился бы вдоль реки заметно даже с нашей высоты. Он бы поехал. А он стоит — и стоит ровно, всеми пятнадцатью точками сразу.

— Может, он остановился, — говорю я. Говорю сам, вслух, потому что кто-то должен сказать самое неудобное. — Стоит на перегоне и ждёт. Климов ровно про это и предупреждал.

— Может, — соглашается Литвинов. — Тогда второе. Паша, дай мне ещё двадцать секунд этого курса, я замерю подход.

— Даю.

Он там, в носу, сейчас делает свою штурманскую работу, которую я двадцать лет уважаю и которой никогда не умел: берёт направление на огни, привязывает к излучине, к клину леса, ко всему, что видит, и складывает с картой.

— Не сходится, — говорит он наконец.

— Как не сходится?

— А так. У меня по карте от этого колена реки до ближайшего пути — шесть километров и правее. Шесть. А эти огни — в трёх и левее. Там нет дороги, Паша. Там болото и просека.

— Ты уверен?

— Я уверен, что карта у меня трёхлетней давности и что новую ветку они могли положить. — Голос у него сухой. — Но новую ветку за месяц не кладут так, чтобы она шла поперёк болота ровной ниткой с одинаковыми интервалами огней. И на новой ветке в первую же ночь не гоняют воинский эшелон с открытыми фонарями.

Полторы минуты и двадцать секунд. Почти две.

— Отворачиваю, — говорю я.

И отворачиваю.

Это, если честно, самое поганое движение за весь вылет. Я увожу готовую машину с готового курса от цели, которую вижу глазами, ради того, чего не вижу вообще, — и увожу, зная, что за эти две минуты кто-то внизу сидит и радуется, что мы клюнули или не клюнули, и что у меня на поиск остаётся около четырёх минут.

— Тимка, — говорю. — Огни за нами продолжают гореть?

— Горят.

— Следи. Если погаснут сразу все разом — доложишь.

— А если погаснут, это что значит?

— Это значит, что ими кто-то управляет из одного места, — говорю я. — И значит, мы правильно ушли. Но это будет уже сведение на будущее, не на сегодня.

Через минуту он докладывает:

— Не гаснут.