Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 6 (страница 3)

— Тут, — говорит он на первом повороте, — тут телега и телега не разойдутся. Тут одна стоит, одна идёт.

— Насколько узко? — Федя меряет шагами. — Восемь шагов.

— Восемь шагов, и канава, — соглашается Юхан. — В канаву колесо — всё, стоим.

— Значит, на этом месте будет человек, — говорит Федя. — Один. С флажком или просто с рукой. Придержал — пустил.

— Хорошо.

Дальше дорога выходит из-под деревьев, и открывается то, что мне сразу не нравится: ровный луг, поворот и за поворотом вид на воду.

— Вот здесь плохо, — говорю я.

— Почему? — спрашивает Федя.

— А ты встань и посмотри вверх.

Он встаёт и смотрит вверх. И вниз, в сторону моря. И начинает понимать.

— Отсюда видно причал, — говорит он. — Значит, люди дойдут сюда и остановятся. Они будут смотреть, есть ли пароход.

— Именно. И собьются в кучу на открытом месте.

— А если...

— Никаких «если». Люди всегда останавливаются там, откуда впервые видно цель. Это не трусость и не глупость, это устройство головы.

Мы проверяем это в тот же день, и проверка выходит неприятно наглядной.

Федя берёт пробную группу — двенадцать человек из БАО, которым сказано только «пройти маршрут», — и пустую подводу. Мы с Петровичем едем сзади и смотрим.

На узком повороте всё получается: один придерживает, телега проходит, люди идут гуськом.

А на открытом лугу происходит ровно то, что мы говорили: первый человек, выйдя из-под деревьев, видит воду и пирс, останавливается и оборачивается на остальных. Через тридцать секунд вся группа стоит кучей в восемь метров шириной, курит, переговаривается и разглядывает горизонт. Подвода стоит рядом.

Федя смотрит на часы.

— Две минуты стоим, — говорит он. — Две минуты двадцать. Товарищ старший лейтенант, они же так и будут стоять, пока кто-нибудь не крикнет.

— Крикни.

Он кричит. Группа идёт дальше.

— И что, — говорит Федя, когда они уходят, — при каждой партии я тут буду стоять и кричать?

— Можешь стоять. Можешь придумать так, чтобы кричать не надо было.

Он ходит по лугу минут десять — туда, сюда, приседает, смотрит вдоль. Потом говорит:

— А если ждать не здесь?

— Где?

— Вон там, — он показывает на ольшаник шагах в сорока в сторону, за каменной оградой старого поля. — Оттуда воды не видно. Вообще ничего не видно. Мы сажаем людей туда и говорим: сидите, вас позовут. И ставим человека вперёд, на край, вот сюда. Он видит дорогу до самого пирса и видит, что там делается. Он один стоит на открытом, не двенадцать.

— И как он позовёт?

— Ногами, — говорит Федя. — Сорок шагов. Он не орёт, он приходит и говорит: следующая десятка.

Юхан слушает и кивает.

— Хорошо место, — говорит он. — Там сухо. И ветра нет.

Мы пробуем ещё раз, уже с ольшаником, и на этот раз всё выходит иначе: группа доходит до развилки, проводник заводит их за ограду, они садятся; проводник уходит вперёд; через четыре минуты возвращается и уводит шестерых.

Шестеро идут по открытому месту, растянувшись, и это уже совсем другая картинка сверху. Это не «скопление людей». Это шесть отдельных точек, идущих по дороге, каких на любом острове десятки.

— Записывай, — говорю я Феде. — Сколько человек в партии, сколько между партиями.

— Шесть. И... три минуты?

— Почему три?

— Чтобы предыдущие успели уйти с открытого.

— Проверь.

Он проверяет и получает четыре с половиной.

Дальше вылезает вторая вещь, о которой я, к своему стыду, подумал не первым.

К полудню пробная группа возвращается, и один из бойцов, мосластый малый по фамилии Дорош, говорит Феде с обидой:

— Слышь, а долго так ждать? Мы там сидим в кустах, а на пирсе, между прочим, кухня стоит. Оттуда пахнет.

Мы с Федей переглядываемся.

— Пахнет? — переспрашивает он.

— Ну а как же, — говорит Дорош. — Повара с утра там.

Федя открывает рот. Закрывает. Потом говорит совершенно бесцветным голосом:

— Товарищ старший лейтенант, они пойдут на запах. Все. И будут стоять у кухни на самом открытом месте, какое только есть на этом острове.

— Пойдут, — соглашаюсь я. — И никакой проводник их не удержит, потому что человек, который двенадцать часов не ел, слушается не проводника.

Решение находится за десять минут и стоит одного разговора с Шевчуком, который сначала возмущается, потом задумывается, а потом говорит фразу, за которую я его люблю:

— Так мне же наоборот удобнее. У пирса меня ветром продувает, а в кустах тихо.

Кухню — вернее, один котёл и бак с кипятком — переносят к ольшанику. Туда же приносят воду. И теперь конструкция замыкается: люди приходят в укрытие, там их кормят, там они ждут, и никому не нужно идти к воде раньше времени.

К вечеру Федя проводит третью пробу — с двумя подводами, с ранеными, которых изображают выздоравливающие, с полной цепочкой.

И вот тут он впервые за день ошибается, и ошибается красиво.

Он ставит проводником человека, который до этого весь день ходил с нами и знает маршрут, — и забывает, что этот человек должен уйти вперёд и не вернуться, потому что его партия доходит до пирса, а там его берут в работу грузить.

Через двенадцать минут в ольшанике сидят восемнадцать человек и никто за ними не приходит.

— Сломалось, — говорит Федя, когда мы это обнаруживаем. — Товарищ старший лейтенант, у меня вся цепь развалилась из-за одного человека.

— Из-за какого?

— Из-за того, кто ушёл и не вернулся.

— Значит, что нужно?

Он думает. Ему трудно думать, потому что он злится на себя, а злость — плохой советчик.

— Нужно, чтобы проводник не доходил до пирса, — говорит он наконец. — Пусть доводит до предпоследнего места. Вот до того камня. А оттуда до пирса ведёт уже другой, который всё время там.

— И сколько тогда проводников?

— Двое на участок. Один — от укрытия до камня, второй — от камня до пирса. И первый всё время ходит туда-сюда, как... — он ищет слово, — как челнок.

— Как челнок, — соглашаюсь я. — Запиши это слово, оно понятное.