Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 6 (страница 2)

— Думай.

Он думает. Я жду. Это, между прочим, самое трудное в командирском деле: не подсказывать в ту секунду, когда подсказать быстрее и проще.

— Время, — говорит он наконец. — Когда я это слышал.

— Дальше.

— И... сколько. Ну, долго или коротко. Нет, не так. — Он трёт лоб. — Что я считал ответом. Вот мы про окно как узнали? Не потому, что там что-то есть, а потому, что в нём наш повторитель прошёл дважды подряд разборчиво. Значит, надо писать, что считалось разборчивым.

— И последнее.

Он молчит дольше.

— И насколько я уверен, — говорит он тихо. — Потому что бывает, что я слышу и понимаю, а бывает, что я слышу и думаю, что понимаю.

— Вот теперь пиши.

Он переписывает всё заново, и это занимает у него весь вечер и половину следующего дня.

На второй день я захожу и вижу, что за столом их двое: Тимка и Савченко, сменный радист, худой парень с обветренными скулами, который в августе летал вместо него и до сих пор от этого немного неловко себя чувствует рядом.

Работают они так: Савченко читает вслух из толстой тетради, Тимка пишет в маленькую. Тимке так легче — не надо бегать глазами со страницы на страницу, а голос он держит без напряжения.

— «Двадцать второе, ноль два сорок, три семьсот пятьдесят», — читает Савченко.

— Что там было?

— Написано «слышал».

— «Слышал» не годится, — говорит Тимка. — Ты помнишь?

— Помню. Это когда я сидел и у них шёл этот их перестук, ну, короткими. Я его тогда принял за смену частот.

— Ты его принял, а проверил кто?

— Никто, — честно говорит Савченко. — Потом проверили, через двое суток, и совпало.

— Вот так и пишем, — Тимка выводит буквы крупно, медленно. — «Двадцать второе, ноль два сорок. Короткие серии. Предположение — смена частот. Проверено двадцать четвёртого, совпало». А если бы не совпало?

— Тогда бы мы это вычеркнули, и было бы неправильно, — говорит Савченко. — Потому что тогда бы кто-то потом опять так же подумал и опять полез бы проверять, и потратил бы две ночи.

Тимка останавливает карандаш.

— Ты прав, — говорит он. — Пиши тогда и то, что не подтвердилось. Только отдельно.

Я стою в дверях и молчу. Иногда самое полезное, что может сделать командир, — это не заходить в комнату, где двое подчинённых как раз сейчас изобретают то, до чего он сам додумался бы к четвергу.

Литвинов приходит через час и приносит лист, на котором сам, правой рукой, начертил простую вещь: три колонки — факт, вывод, решение — и в них один живой пример, разобранный до конца.

— Вот это вклей, — говорит он Тимке. — Одну штуку. Не десять.

— А почему одну?

— Потому что десять примеров никто не прочтёт, а один прочтут все, и он покажет, как думать. Мы же не учебник пишем, мы пишем записку человеку, который придёт после нас.

Тимка вклеивает.

К вечеру мы устраиваем проверку, и это моя идея, и она Тимке очень не нравится.

Я беру маленькую тетрадь и отношу её молодому радисту из третьего звена, Кирьянову, которого мы в глаза не посвящали ни во что.

— Прочти, — говорю я. — Читай вслух и говори, где непонятно. Не стесняйся: ты сейчас работаешь не на своё самолюбие, а на всех.

Кирьянов читает. Первые две страницы идут гладко. На третьей он спотыкается.

— «Ок. три вэ», — читает он. — Это что?

— Окно три вечернее, — говорит Тимка от стены.

— А я подумал, «около трёх ватт».

Тимка открывает рот, чтобы возразить, и закрывает.

— Пиши словом, — говорю я.

— Это же длиннее.

— Это на четыре буквы длиннее и на одну ночь дешевле.

Он исправляет. На пятой странице Кирьянов спотыкается ещё раз — на слове «повторитель», которое Тимка сократил до «повт.», а Кирьянов, будучи человеком новым, повторителя вообще не видел и не знает, что это.

— Значит, будет схема, — говорит Тимка обречённо. — Нарисую, где он стоит и зачем.

— Не рисуй, где стоит, — говорит Литвинов. — Место мы меняем. Рисуй, зачем.

Толстые тетради и рулоны лент ложатся в отдельный ящик, и на нём Синицын, уже по всем правилам, пишет «к уничтожению» и добавляет свою подпись и дату, потому что без его подписи это будет не уничтожение, а пропажа.

Жечь мы их пока не жжём. Пока маленькая тетрадь не проверена трижды, толстые остаются на месте: сгоревшее не восстановишь, а недописанное — можно.

Вечером Тимка находит меня у капонира. Он мнётся.

— Товарищ старший лейтенант. Можно спросить дурацкое?

— Валяй.

— А если она будет, эта тетрадь... — Он крутит её в руках. — Ну, вот меня, допустим, спишут. По глазам. И им же тогда не нужен буду я. У них будет тетрадь.

Вот оно что.

Я сажусь на ящик, потому что колено, и потому что сидя такие разговоры получаются лучше.

— Тимка. Открой её. Найди мне в ней место, где написано, как отличить настоящую передачу от помехи по тону.

Он листает. Потом говорит:

— Такого нет.

— Почему?

— Потому что это... это не напишешь. Это слышишь.

— Вот и ответ. В тетради лежат условия: где, когда, что считали ответом. А слышишь ты. И объясняешь, как слышать, тоже ты, и вот это уже никакая бумага не унесёт, это только из человека в человека.

Он молчит.

— И если тебя спишут, — добавляю я, — а я надеюсь, что не спишут, ты будешь сидеть на земле и учить троих таких, как Кирьянов. И толку от тебя будет втрое больше, чем от одного тебя в воздухе. Мне эта арифметика не нравится, но она верная.

Тимка кивает и уходит, и тетрадь он несёт уже не как улику против себя.

Причал у нас не причал, а два деревянных пирса и обвалившийся каменный мол, и от аэродрома до него семь километров по дороге, из которых километра полтора идут открытым местом.

Федя берёт эти семь километров себе, потому что руками он сейчас всё равно не работник, а ногами — вполне.

В первый раз еду с ним на подводе: после осмотра Лида запретила мне длинные переходы. Дальше Федя ходит сам.

Выезжаем с рассветом, вчетвером: Федя, я, местный хуторянин Юхан со своей подводой и сыном, и Петрович — возчик из БАО, седой, жилистый, с вечной самокруткой, которую он не курит, а держит в зубах.

Юхан по-русски говорит медленно, подбирая слова, зато показывает руками так, что перевода не требуется.