Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 4 (страница 3)

— А мне в мотор не поставить ваш срок, товарищ капитан.

Гордеев коротко усмехается — не весело, а как усмехаются люди, которым эту фразу уже говорили, и она каждый раз оказывалась верной.

— Иванов. С людьми что?

— Идём к врачу. Все четверо.

— Идите, — говорит он. — Потом ко мне с картой. Штаб ждёт формулировку.

Он уходит вдоль капониров, и в его спине хорошо читается, сколько сегодня ещё людей скажут ему «после пробы».

Я поднимаюсь с ящика, держась за стойку стремянки, и ловлю на себе взгляд Плешакова.

— Что?

— Ничего, — говорит он. — Просто вы первый командир за войну, который у меня не спросил, можно ли слетать, если очень надо.

— Можно, если очень надо?

— Нельзя.

— Вот я и не спросил.

Санчасть у нас — землянка с двумя накатами, входом на восток и занавеской из парашютного шёлка вместо двери. Внутри пахнет карболкой, мокрым бинтом и картошкой: кто-то из выздоравливающих чистит её у дальней стены в тазу.

Лида ставит нас не в очередь, а по местам: Литвинова на топчан у лампы, Тимку на табурет у входа, где свет ровный и не бьёт в лицо, Федю к столу, а меня — на второй топчан, ногой вдоль.

— Журавлёв первый, — говорит она. — Остальные сидят и не помогают.

Тимка садится очень прямо, как садятся отличники. Лида берёт кусок картона, вырезанный под таблицу, и держит его на вытянутой руке.

Глава 2

— Правый закрой. Читай левым.

Тимка поднимает ладонь к лицу и читает — уверенно, быстро, почти без пауз. Слишком быстро.

Я лежу на топчане, смотрю в потолочный накат и вижу это, не глядя. У меня в прошлой жизни была военно-врачебная комиссия раз в год двадцать восемь лет подряд. Я знаю все способы. Я знаю про ладонь, которая прикрывает не тот глаз, про щель между пальцами, про заученную наизусть третью строчку, про подсмотренную снизу карточку. Я сам однажды в пятьдесят два года сдал зрение за счёт того, что запомнил порядок букв в кабинете, и потом полгода не мог решить, горжусь я собой или нет.

Лида кладёт картон на колени и смотрит на Тимкину ладонь.

— Товарищи, — говорит она, не повышая голоса, — вышли все. Иванов, ты тоже.

— Я лежу.

— Ты встал и вышел.

Я встаю, опираясь на край топчана, и выхожу. За мной, ворча, выбирается Федя, придерживая правый локоть у груди, и последним — Литвинов с поднятой рукой.

Мы стоим втроём на солнце у входа. За занавеской слышно ровное Лидино «теперь другой», «не торопись», «следи за пальцем, голову не поворачивай», и Тимкины односложные ответы. Потом там надолго замолкают.

— Всё-таки двоит, — говорит Литвинов.

— Двоит, — соглашаюсь я.

— Он ночью работал.

— Работал. И сделал всё, что надо. А сейчас он хочет, чтобы ему разрешили работать и вечером, поэтому читает наизусть.

Федя переминается и смотрит в землю.

— Он и вправду быстро читал.

— Он читал ту строчку, которую видит правым, — говорю я. — Вслепую, по памяти.

Занавеска отходит, и Лида зовёт нас обратно. Тимка сидит на том же табурете, красный до ушей, и очень старательно смотрит в стену.

— Журавлёв, — говорит Лида ровно, — повтори командиру то, что сказал мне.

Тимка сглатывает.

— При быстром переводе взгляда двоит. Особенно если сначала далеко, потом близко на бумагу. Правым вижу нормально, левым хуже к краю.

— Сколько держится?

— Пока... пока не остановлю голову и не подожду.

— Сколько ждать?

— Секунды три. Иногда пять.

Лида кивает мне.

— Вот с этим и работаем. Резких переводов взгляда нет. Чтение мелкого — нет. Тетрадь на коленях — нет. Наблюдение ровным сектором, голова в одном положении — можно. Слух — сколько угодно, слух у него в порядке.

— Товарищ военфельдшер, — говорит Тимка, — а в кабину?

— В кабину — нет.

— Я же не глазами радио слушаю.

— Ты глазами шкалу ловишь, частоту ставишь, часы смотришь, в окно смотришь и обратно на шкалу, — говорит Лида. — Пятьдесят раз в час. Из них у тебя тридцать раз будет два изображения по три секунды. Скажи мне, в какую из этих трёх секунд по вам зайдёт истребитель?

Тимка молчит.

— Осмотр через двенадцать часов и завтра утром, — говорит Лида и записывает. — Если сходится быстрее, диапазон расширю. Если нет, тогда поговорим о другом.

— Понял, — говорит Тимка и добавляет очень тихо: — Я не думал, что вы заметите.

— Я на это и рассчитывала, — отвечает она.

Федю она берёт вторым. С ним всё проще и потому хуже.

— Куртку.

Федя берётся за пуговицы левой рукой и справляется за полминуты. Потом наступает та часть, где куртку надо снять, и правое плечо должно уйти назад.

Он тянет, поднимает левое плечо, наклоняется, пробует вывернуться — и застревает, стоя посреди землянки в наполовину снятой куртке, как человек, которого поймали сетью.

Тимка встаёт помочь.

— Сядь, — говорит Федя сквозь зубы.

— Да я только рукав придержу.

— Сядь, я сказал!

Тимка садится. У Феди на скулах ходят желваки, и не от боли — я вижу, что не от боли.

Лида подходит сзади, берётся за воротник и говорит буднично:

— Не двигайся. Сейчас я сниму с тебя куртку, а ты будешь стоять и считать до десяти. От тебя никакой работы не требуется.

— Я сам.

— Ты сам уже сделал всё, что мог. Одна попытка на сегодня — израсходована.

Она снимает рукав с больной стороны так, что плечо почти не двигается: рукав уходит сначала вниз, потом вперёд. Федя всё-таки коротко шипит.