Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 3 (страница 8)

— Правое идёт, — отвечает Федя. — Ещё идёт. Теперь закрылось.

Лампочки подтверждают их слова. Только после этого я позволяю носу подняться на первый расчётный угол. Поле остаётся позади тёмным прямоугольником с одной белой точкой доски. Огонь у исполнительного гаснет прежде, чем мы набираем сто метров. Земля, которую весь полк вытащил из пятнадцати воронок, снова исчезает в общей темноте острова.

Впереди море. Над ним нет ни линии горизонта, ни света, только разная густота черноты. Я убираю руку с рычага шасси и проверяю, что она не дрожит. Правая нога возвращает педаль после малого движения. В колене горячо, но функция прежняя.

— Литвинов, выход на первый участок.

— После отрыва идём прежним набором до берега, затем довернём на расчётный. Новый час уже в сетке. Не гони высоту, пока группа не соберётся.

— Тимка, наружный сектор.

— Сзади чисто. Первый сосед слева ниже нас, второй дальше и выше. Третьего пока не отделяю от земли.

— Федя?

— Справа одна машина. Идёт на нашем хвосте, но далеко. Под брюхом море начинается. Берег ушёл.

Прежде чем поднимать нос дальше, я прохожу первый полный круг приборов после отрыва. Не одной полосой взгляда, а по функциям. Скорость подтверждает, что крыло уже держит. Вариометр показывает набор. Высотомер отходит от земли без скачка. Горизонт стоит ровно. Компас начинает жить после разворота с полосы. Давление масла у обоих моторов поднялось в рабочую область. Температуры пока рядом.

Лампочка правого замка шасси кажется тусклее левой. Я не решаю по яркости, что колесо не дошло: подсветка приборов бьёт в стекло под разным углом.

— Тимка, правое колесо ещё раз наружным признаком.

Он наклоняет верхнюю установку в доступной дуге, не бросая голову.

— Стойки снаружи не вижу. Ниша закрыта тёмной плоскостью. Ничего под крылом не качается.

— Федя, низ.

— Правого колеса нет в потоке. Створка по силуэту лежит. Левое тоже убрано.

Я на секунду прикрываю ладонью общую подсветку. Без блика обе лампочки выглядят одинаково.

— Замки подтверждены лампами и людьми. Подсветку уменьшаю на одно деление.

Свет становится слабее. Теперь стрелки читаются, а отражение моей руки исчезает с фонаря. Цена — мелкие цифры требуют более долгого взгляда, поэтому я не буду искать их все сразу в одном месте.

— Литвинов, высота по твоему прибору.

Он называет.

Моя совпадает в пределах движения стрелки.

— Курс после полосы?

Он называет значение и ожидаемый дрейф до первого доворота.

— Совпадает. Тимка, связь внутри.

— Командира слышу. Штурмана слышу. Федю слышу. Себя не считаю. Рабочая волна стоит, наружу не передаю.

— Федя, нижнее место.

— Люк на замке. Лодка закреплена. Свободный конец доступен. Установка на предохранении, лента полная. Правое плечо в передней границе.

— Литвинов.

— Сухая карта закреплена. Новая временная сетка справа. Карандаш в правой. Левая в петле. Первый доворот после береговой отметки.

Воздух подтверждает земные действия одно за другим. Колёса действительно ушли. Давление действительно пришло. Люди действительно слышат друг друга после грохота взлёта. Карта не сорвалась. Только теперь тяжёлая машина получает право продолжить набор, а не просто надеяться, что подготовка сохранилась сама.

Я даю «Тринадцатому» ещё немного скорости и только затем начинаю набор. В тяжёлой ночной машине любое раннее желание подняться оплачивается температурой. Левый мотор принимает режим ровно. Правый сперва тоже. Через полминуты его стрелка температуры отрывается от левой на одно деление.

Я вижу это раньше, чем успеваю назвать.

— Правый теплее, — говорит Литвинов. — Пока в границе.

— Вижу. Плешаков просил не лечить тревогой то, что держит.

Я не убираю газ резко. Чуть уменьшаю угол набора и отдаю самолёту несколько километров скорости. Воздух начинает проходить через мотор плотнее. Высота прибывает медленнее, зато температура перестаёт ползти.

Глава 4

— Сосед слева набирает круче, — говорит Тимка. — Уходит над нами.

— Пусть. За ним не тянемся.

Над морем чужая машина в строю видна не как самолёт, а как пропажа звёзд. Когда она проходит выше, звёздный рисунок на секунду ломается, потом восстанавливается. Я держу свой угол. Если сейчас полезу за соседним брюхом, правый мотор снова попросит цену, а группа ещё не успела принять общий ход.

Стрелка правого останавливается. Через минуту возвращается на половину деления.

— Температура держит, — докладываю я. — Режим сохраняю.

— По времени отстаём на сорок секунд от новой сетки, — отвечает Литвинов. — Это допустимо. До первой точки вернём скоростью после набора, не мотором сейчас.

Тимка называет третью машину. Она появляется слева сзади, слишком низко, потом медленно поднимается к своему месту. Федя ведёт правую. Ни один из них не говорит «строй собран», пока световые точки не перестают менять взаимное положение.

— Слева две, обе держат, — говорит Тимка. — Ближняя чуть впереди нашего крыла. Дальняя на её хвосте.

— Справа одна, ниже на полкорпуса, — отвечает Федя. — Не приближается.

— Остальных не вижу.

— Не выдумывай остальных, — говорю я. — Держим тех, кого подтвердили.

Слова приходится сразу превратить в порядок работы. Пока взгляд ещё сам тянется к каждой точке вокруг, я распределяю не людей вообще, а куски ночи, которые иначе останутся между ними.

— Тимка, от левой законцовки через верх до хвоста. Ближняя и дальняя слева твои. Световые знаки тоже. Федя, всё под правым мотором, нижняя полусфера и правая машина. Землю называешь, если она появляется. Перед носом и приборы оставляете мне. Литвинов держит курс, время и общую форму группы по вашим словам.

— Верх и левый борт взял, — отвечает Тимка, переставляя установку вместе с корпусом. — Ближнюю сейчас вижу по выхлопу, дальнюю по огню у крыла. Между ними две длины ближней машины.

— Правый низ взял, — говорит Федя. — Машина остаётся ниже. Под ней ничего, кроме воды. Корму беру при каждом полном проходе установки.

Литвинов не повторяет их доклады. Он проводит на свободном краю листа четыре короткие черты, одну справа и две слева, а середину оставляет нам. Теперь всякий новый голос должен двигать свою черту, а не начинать картину сначала.

Первая проверка приходит почти сразу. Левая ближняя машина на несколько секунд исчезает, хотя небо над её местом чисто. Тимка не бросает установку и не объявляет потерю.

— Ближняя заслонена своим выхлопом, — говорит он. — Вижу красный отблеск на дыме, самого профиля нет. Дальняя остаётся за ней.

— Если обе пропадут вместе?

— Назову закрытие одного направления, не две потери.

Тёмная масса появляется снова, когда выхлоп относит вниз. Сначала проступает один край крыла, затем световая точка. Расстояние не изменилось. Тимка переносит установку к корме, проверяет пустую дугу и возвращается к ближней ровно тогда, когда та начинает подниматься.

— Левая выше на четверть корпуса. Скорость сближения малая.

— Литвинов, что ей даст наш следующий набор?

Штурман смотрит на высоту, затем на черту Тимки.

— Если мы сохраним нынешний угол, она выйдет вровень раньше береговой точки. Если добавим, снова спрячется под крылом и придётся угадывать интервал. Набор пока прежний.

— Прежний, — повторяю я и оставляю штурвал там, где он стоит.

Правый мотор напоминает о себе не стрелкой, а едва заметным изменением дрожи на ладони. Я проверяю обороты, давление, температуру. Стрелки не ушли. Просто воздух над морем стал ровнее, и прежняя вибрация теперь слышнее на фоне исчезнувших ударов полосы.

— Правый без приборного изменения. Дрожь стала заметнее из-за ровного воздуха, режим не трогаю.