Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 3 (страница 7)

Плешаков слушает снаружи. Не машет сразу. Держит ладонь поднятой, пока звук не становится ровным и масло не приходит в принятую границу.

— Левый принимаю на прогрев, — говорит он.

Правый запускается вторым. На первых оборотах я слышу в нём каждую прежнюю тревогу. Ремонтное соединение существует для моего уха отдельным звуком, хотя металл не обязан звучать иначе. Плешаков стоит у безопасной точки и смотрит не на меня, а на приборы земли и доступ.

Правый подхватывает. Два М-88 складываются в общий грохот. Воздух за винтами прижимает траву. Поднятая после налёта пыль пытается войти в глаза людям, но площадку заранее полили там, где можно.

— Давление есть, — говорю я. — Температуры растут вместе. Правый ровный.

Плешаков делает финальный наружный осмотр на прогреве. К ремонтному соединению не лезет рукой под работающим мотором. Смотрит с принятого места, получает доклад наблюдателя, проверяет отсутствие свежего следа доступным способом.

— Правый сухой. Левый сухой. Обшивка после вибрации держит, — докладывает Руденко со своей стороны.

Мы выводим двигатели на проверочные режимы по очереди. Не одновременно, чтобы услышать каждый. Левый отвечает. Приборы держат. Возврат. Правый. Я слушаю короткий участок, о котором говорил Плешакову после дневного вылета. Никакого провала. Никакого подаренного себе успокоения, только стрелки и звук.

— Правый режим выдержал, — говорю я.

Плешаков поднимается на видимую точку сбоку и показывает закрытый кулак. Последнее земное слово ещё не сказано. Сначала оба мотора возвращаются на малый режим. Он проходит взглядом людей, площадку, капоты.

— Оба М-88 к выруливанию приняты, — говорит он в переговорную трубу. — Правое соединение сухое после дневного полёта, охлаждения, налёта и прогрева. Левый без замечаний. Это моё последнее техническое слово до возвращения.

— Принял, — отвечаю я.

— Теперь не испорть.

Он отходит. Руденко снимает колодки по команде и показывает их обеими руками. Люди уходят за крыло. Остаётся только сигнальщик впереди.

— Экипаж, готовность, — говорю я.

— Штурман готов.

— Радист готов. Слышу.

— Нижний готов. Держи волну.

— Командир готов.

Тормоза отпускаю малым движением. «Тринадцатый» трогается. Сначала кажется, что земля держит колёса, потом тяжёлый самолёт медленно идёт за сигнальщиком. Правая нога выбирает слабину большого сапога. Малый ход педали. Тормоз. Возврат. Всё отвечает в названной границе.

Прикрытые огни полосы зажигаются впереди. Флажки возникают двумя рядами. На правой стороне видна дуга, обходящая мягкий участок. Сигнальщик ведёт нас туда, не срезая через свежую землю.

Первый стык старого и нового грунта проходит под колесом глухим толчком. Самолёт качает. Я не ловлю его резкой педалью. Даю малый ход, выравниваю. Нога держит.

— Первый ремонт прошли, — говорит Литвинов.

— Вижу.

Второй участок мягче на звук, но колесо не вязнет. Справа остаётся ограждённая воронка. Её тёмная глубина на мгновение попадает в боковое зрение и уходит за крыло.

У исполнительного старшина полосы стоит с фонарём, прикрытым ладонью. Показывает остановку. Я торможу ровно, не дёргая правой ногой. «Тринадцатый» замирает перед разворотом на рабочий коридор.

Лида с земли уже не может проверить колено. Теперь это моя обязанность и моя честность. Я отпускаю напряжение, снова выбираю слабину педали, даю малый ход вправо и возвращаю.

— Нога? — спрашивает Литвинов.

— Рабочая граница прежняя. Резкой боли нет.

— Белая доска?

Сигнальщик открывает прикрытый огонь у края. Белая доска появляется впереди слева. Дальше темнеет раздвоенная сосна. Два ориентира стоят отдельно, как договорились.

— Доску вижу. Сосну вижу. Доска раньше сужения.

— Длина коридора совпадает, — говорит Литвинов. — Ветер по последней сводке.

Мы разворачиваемся на полосу. Правый ряд флажков делает малую дугу. Я веду самолёт по ней медленно. Нос выходит на рабочую ось. Останавливаюсь.

Два М-88 гремят впереди. За спиной лежат пятнадцать мест, которые люди вырыли из войны обратно в землю. Под крыльями висят бомбы, подвешенные один раз по одному расчёту. В баках ночная норма, собранная из дневного остатка и точной добавки с уменьшенного склада. В кислородных линиях ждёт высота. В каждом из нас боль получила имя и границу.

— Последняя готовность, — говорю я.

— Маршрут готов. Время новое. Берлин.

— Связь готова. Один указатель.

— Нижний готов. Лодка со мной.

Я поднимаю обороты. Самолёт упирается в тормоза. Приборы идут в рабочие границы. Левый. Правый. Оба вместе. Ни один звук не требует остановки.

Белая доска стоит впереди. До неё отказ мотора, резкая боль или требование полной педали означают прекращение. После неё решение изменится. Я повторяю это не как страх, а как действие, уже положенное в тело.

— Взлетаем, — говорю я.

Отпускаю тормоза.

«Тринадцатый» начинает разбег. Первые метры тяжёлые. Земля стучит в стойки, моторы тянут шумом и телом. Я держу нос по флажкам малыми движениями. Большой сапог запаздывает на долю, но нога знает эту долю и выбирает её заранее.

Первый восстановленный стык проходит под нами. Толчок. Самолёт остаётся на оси.

— Скорость растёт, — говорит Литвинов.

Дуга справа приближается. Я не жду, пока она потребует резкого движения. Чуть даю педаль, возвращаю. Правые флажки проходят ровно. Мягкий участок остаётся за ними, вне колёс.

Второй стык бьёт сильнее. Колено отвечает тупой болью. Не прострелом. Педаль возвращается.

— Нога держит, — говорю я прежде вопроса.

Белая доска растёт слева. До неё ещё можно остановиться. Моторы ровные. Полоса впереди свободна. Педали отвечают. Я прохожу точку решения.

— Доску прошли, — говорит Литвинов.

Раздвоенная сосна приближается дальше. Самолёт становится легче на колёсах, но ещё катится. Штурвал начинает жить в руках иначе. Поток уже держит поверхности. Я снимаю с носовой стойки лишний вес, не вырывая машину из земли.

— Скорость отрыва, — говорит Литвинов.

Я беру штурвал на себя ровно настолько, сколько требует «Тринадцатый».

Земля стучит последний раз.

Главные колёса освобождают полосу, и между резиной и тёмным рабочим коридором появляется узкая полоска воздуха.

Часть V. Тринадцатый над Берлином

Полоска воздуха под колёсами расширяется. Удары земли прекращаются не сразу: ещё один толчок приходит через стойки уже по памяти самолёта, потом остаётся только ровная дрожь двух М-88 и тяжесть штурвала, который просит дать машине набрать скорость над самым полем.

— Не тянуть, — говорит Литвинов. — Впереди сосна.

Раздвоенный ствол проходит ниже правого крыла. До верхушек ещё так близко, что в свете прикрытых огней я различаю отдельные ветви. Я держу «Тринадцатого» без набора, пока стрелка скорости не отходит от опасной черты. Правая нога лежит на педали. Большой сапог съедает начало движения, но колено отвечает. Тупая боль остаётся там же, где была на разбеге, и не превращается в новый приказ.

— Колёса? — спрашиваю я.

— От земли чисто, — отвечает Федя снизу. — Левое вижу. Правое Тимка подтвердил. Держи волну, командир, трава уже не наша.

— Убирать.

Механизм берёт стойки с натугой. Сначала меняется шум под брюхом, потом самолёт чуть проседает носом. Левое колесо идёт в нишу быстрее правого. Я не помогаю машине штурвалом, пока люди не назовут, что происходит.

— Левое в замке, — говорит Тимка.