Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 2 (страница 8)

— Делайте, — соглашаюсь я. — Если лодка зачерпнёт выше щиколоток, возвращаете меня наружу.

Тимка берёт моё левое предплечье, Литвинов — пояс. Они ждут провала. Корма лодки опускается, вода на мгновение подталкивает меня снизу. Я отжимаюсь здоровой ногой, а они не тянут вверх, лишь направляют. Баллон проходит под рёбра, живот ложится на резину. Правая нога остаётся на дне, левая снаружи.

Лодка оседает кормой, но нос сохраняет высоту. Федя вытягивает свою петлю и переносит тело чуть дальше вперёд, становясь живым противовесом.

— Держит, — говорит он после двух волн. — Воды прибавилось на пальцы, не на ладонь. Пусть остаётся так. Командир теперь дышит выше, колено внутри, а вес распределён по баллону.

Тимка подтягивает петлю у моей груди и находит за воротником Литвинова карандаш. Порезанная кисть ещё может удержать его, однако Аркадий прячет карандаш обратно: писать в качающейся лодке он не станет, пока факты приходится защищать от воды телом.

Слева над волнами лежит более плотная темнота. По последнему курсу и ветру там должен быть Сырве, но обещать расстояние Литвинов отказывается. Федя выбирает удерживать лодку носом к гребню, а не тратить людей на беспорядочную греблю одним веслом; ветер и так сносит нас к острову. Тимка получает весло и право делать лишь короткие поправки по команде Костенко. Штурман следит за направлением и хвостом, я — за изменениями в людях.

Литвинов просит перечислить фамилии, места и привязи. Я называю его у кормы с раненой ладонью и тетрадью в кармане; Тимку у носа с повязкой на щеке; Федю снаружи на носовой петле; себя на кормовом баллоне, с правой ногой внутри. Лодка отделена от самолёта. Перечень нужен Аркадию не для успокоения — он проверяет, держит ли моя голова четыре части одного положения.

— Держит, — решает он. — Значит, потом доложите Гордееву всё: стружку, предупреждение Трофимова и своё разрешение лететь. Я записал признаки до отказа, а после воды подтвержу порядок голосом.

— Причину мотора не дописывай за машиной, — отвечаю я, глядя на одинокий киль. — Стружка была, нагрев, стук и потеря масла были. Что сломалось первым, мы уже не установим. Спасти экипаж не значит исправить решение, которое привело нас сюда.

Аркадий касается застёгнутого кармана и подтверждает: в тетради есть только наблюдаемое. Диагноза там не появится ради законченной строки.

Хвост оседает ещё на полметра. Вода касается нижней кромки руля поворота, проходит по ней вверх. Огонь у правого мотора гаснет окончательно. Темнота становится ровной, и теперь самолёт виден только потому, что мы знаем, куда смотреть.

— От него идёт обломок, — Тимка показывает веслом. — Слева от хвоста, блестит на гребне. Может попасть в лодку.

Федя поворачивает голову, оценивает направление.

— Маленький, но острый. Один короткий гребок справа, потом весло сразу внутрь. Я удержу нос.

Обломок проходит у кормы, и я отталкиваю его за тупой край. Резину он не задевает. Федя проверяет борт и назначает следующий осмотр не по разбитым часам Литвинова, а после пяти крупных волн. Мёртвые стрелки не станут временем касания; Аркадий запишет только честную последовательность — после последней передачи. Тимка привязывает весло и возвращается к воде на дне, работая медленнее, чтобы сохранить руки.

На первой крупной волне петли держат обоих людей снаружи. Вторую раньше замечает Литвинов и отдаёт Тимке поправку веслом; Федя принимает её без спора, потому что штурман видит направление, а он — поведение борта. На третьей мою правую ногу сдвигает с чехла. Тимка подхватывает икру, Аркадий — пятку, я удерживаю бедро. В провале между гребнями три пары рук возвращают колено на место. Командирское тело окончательно перестаёт притворяться особым.

После пятой волны пальцы Феди раскрываются на леере. Его заранее названная граница наступила. Тимка выбирает носовую петлю, Литвинов переносит вес на дальний борт. Костенко, впервые за всю работу не споря, позволяет подтянуть себя. На гребне носовой баллон проходит ему под грудь; голова и левая рука оказываются внутри, ноги остаются в воде. Журавлёв фиксирует петлю на внутреннем леере, сохраняя слабину для дыхания, и принимает планшет Литвинова выше мокрого дна.

— Кормовой борт над водой на четыре пальца, Федин узел вижу, — докладывает Тимка, возвращаясь к своей быстрой рабочей речи. — Внутрь целиком больше никого не тянем.

Теперь все четверо касаются лодки телом. Литвинов и Тимка сидят внутри. Я лежу грудью на кормовом баллоне, Федя — на носовом. Наши ноги тянутся в воду с разных концов, а две петли соединяют нас с леерами. Лодка стала не местом, куда мы спаслись, а предметом, за который каждый отвечает своей частью веса.

— Хвост, — тихо говорит Аркадий.

Киль остался один. Вода дошла до верхнего края руля, чёрный треугольник уменьшается на глазах. Несколько заклёпок на мгновение ловят серый предрассветный свет.

— Тимка, грести не надо, — просит Федя, не поднимая головы. — Далеко уже. Пусть уходит без нашей помощи.

— Я и не собирался помогать ему тонуть.

— Ты сейчас всё делаешь руками, даже когда можно перестать.

Журавлёв кладёт ладони на колени. Через секунду одна рука сама тянется к веслу. Он замечает это, возвращает её и обхватывает запястье другой.

— Верно, — признаётся он. — Если перестаю работать, мне кажется, что снова услышу, как мотор застучал. Поэтому дайте мне что-нибудь полезное.

— Следи за пузырями, — говорю я. — Когда хвост уйдёт, воздух может вынести мелкие обломки. Называй всё, что идёт к лодке. Это твоя верхняя полусфера теперь лежит на воде.

— Слышу. Справа чисто. Слева два куска ткани, опасности нет. Прямо по носу масло тонкой полосой, Федя держит нас в стороне.

— Аркадий, направление на берег запомнил?

— Держу по ветру и последнему положению самолёта. Когда посветлеет, проверю по суше. Сейчас курс лодки примерно северо-восточнее нужного, но править сильнее одним веслом нельзя. Нас сносит к острову, вопрос лишь куда выйдем.

— Это уже следующая работа. Пока смотрим за хвостом.

Последний кусок киля задерживается. На секунду кажется, что самолёт лёг на грунт и останется торчать этим тёмным зубцом. Потом из глубины выходит большой пузырь. Поверхность под килем вспучивается, руль качается к нам и медленно погружается.

— Пошёл, — говорит Тимка.

Ответом служит молчание. Мы смотрим, как верхняя кромка исчезает. Вода смыкается над ней тихо. Несколько пузырей лопаются там, где был борт; один выносит деревянную щепку, другой — клочок светлой ткани. Журавлёв прослеживает их путь и убеждается, что они проходят мимо.

— Обломки справа от нас, — докладывает он, заставляя голос работать. — Они проходят мимо лодки. Масло остаётся позади. Самолёт целиком ушёл под воду.

Федя шевелит пальцами на внутренней стороне баллона. Сначала один, затем остальные.

— Верёвку снова чувствую, — говорит он. — Узел, мокрую ткань, Тимкину руку. Можно вернуть левую на леер.

— Остаёшься грудью на лодке, — решаю я. — Руку вернёшь, когда согреется до запястья. Сейчас она внутри и под присмотром.

— Принимаю. Только носом всё равно командую я.

— Командуй.

Литвинов проверяет нагрудный карман. Пуговица на месте; вокруг неё ткань промокла насквозь. Он не вынимает тетрадь, лишь прижимает ладонью к груди, сохраняя оставшееся тепло.

— Верхние края листов, вероятно, влажные, — говорит он. — Узнаем на суше. Внутри не разворачиваю.

— На суше высушишь по одному, — Тимка поправляет ему ремень планшета. — А про самолёт уже не допишешь точно, времени нет.

— Время есть в порядке событий. Мёртвые часы не нужны: касание, выход носа, выход кормы, лодка, обрезанная привязь, хвост под водой. Запишу порядок, когда рука позволит.

— Запиши ещё, что Федя дал командиру лечь на лодку и командир выполнил, — Журавлёв склоняется над Костенко. — Такое на Кагуле никто не поверит.

— Поверят, если вы четверо подпишетесь, — отвечает Литвинов.

— Я подпишусь крестиком, пока пальцы не отойдут, — Федя пробует улыбнуться, но лицо остаётся прижатым к резине. — А сейчас весло справа на полхода. Нас разворачивает боком.

Тимка берёт лопасть. Короткий гребок возвращает нос. Лодка входит в следующую волну ровно. За кормой остаётся гладкое тёмное место, где несколько мгновений назад выступал киль; дальше оно сливается с морем и перестаёт отличаться от любой другой воды.

Наша отрезанная привязь к самолёту ушла вместе с ним. Две другие натянуты от носа и кормы к петлям у нас на груди. Литвинов пропускает свободный страховочный ремешок через свой пояс и пояс Тимки, соединяя тех, кто сидит внутри, с внутренним леером; узел оставляет перед глазами, чтобы можно было развязать при перевороте.

— Теперь лодка держит каждого отдельно, — говорит он, проверяя соединения по кругу. — Павел — кормовая петля. Федя — носовая. Тимка и я — общий внутренний ремень с быстро доступным узлом. Если один потеряет руки, остальные сохранят его возле борта.

— Узел у вас справа, — уточняет Федя. — При перевороте тянете свободный хвост вниз, не вверх. Покажите Тимке рукой.

Литвинов показывает. Журавлёв повторяет движение, находит хвост с закрытыми глазами.

— Нашёл. Теперь хоть темнота может становиться темнее.

Она и правда меняется. Огня больше нет, зато восточный край облаков начинает сереть. Берег пока остаётся тяжёлой полосой слева, слишком далёкой для человека в воде и слишком близкой, чтобы забыть о нём. Мы лежим и сидим вокруг одной маленькой лодки, связанные с ней мокрыми ремнями, раненые, продрогшие, живые каждый своей работой.