Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 2 (страница 10)

Над кормой растягивается радужная плёнка. Она приходит полосами от места гибели самолёта, то исчезает в тёмной воде, то вспыхивает на гребне жёлтым и фиолетовым. Запах топлива возвращает в горло дым из кабины. Я разворачиваю лицо к ветру, но ветер несёт пятно вместе с нами.

— Край масла догоняет, — говорю я. — Уходим поперёк на два корпуса. Федя, рассчитай, какой борт свободнее.

Костенко смотрит на волны и на светлую кромку пятна.

— Оно шире слева, справа разорвано гребнями. Тимка, три отдельных гребка справа на вершинах волн. Между ними лопасть вынимай, иначе нас вернёт. Павел, корму подтягивайте к себе петлёй, но узел по груди не двигайте.

Первый гребок отводит нос. Второй проходит по масляной воде; лопасть выходит с тёмным блеском. На третьем Тимка кашляет от запаха, сбивается, но не опускает весло глубже. Лодка пересекает тонкий язык пятна. Резина у моего лица становится скользкой, и ладонь дважды сползает с леера.

— Борт не трём, — предупреждает Федя, заметив моё движение. — Песка для очистки всё равно нет, а ткань повредим. Пусть смывает волной. Тимка, лопасть держи в воде с подветренной стороны, масло уйдёт само.

— Оно уходит за нами, — Журавлёв оглядывается через правое плечо. — Если искать будут по пятну, найдут место самолёта, а нас уже снесло.

— Ты уверен, что квадрат вышел в эфир целиком? — Литвинов спрашивает не для утешения. Здоровой рукой он раскрывает планшет ровно настолько, чтобы увидеть карандашную сетку, и тут же прикрывает её от брызги. — Восстанови передачу по действиям. Что успел сделать до первого удара огня?

Тимка перестаёт оглядываться и кладёт весло поперёк колен. Его губы шевелятся, будто он снова слышит ключ.

— Позывной дал. Ответ земля не успела повторить. Потом квадрат: первую пару знаков отбил дважды, вторую начал, помеха закрыла тон. Я отпустил ключ, дождался просвета и повторил весь квадрат с начала. После этого передал «два мотора», но последнее слово могло уйти уже в треск. Квитанции не слышал: командир позвал по огню, я снял питание и взял нож.

— Значит, квадрат прозвучал одним полным повтором, — Литвинов закрывает планшет. — Это факт. Приём остаётся неизвестным. Дрейф за прошедшее время я могу дать только полосой, поэтому поисковику придётся смотреть шире точки.

— Сколько шире? — Журавлёв держит древко неподвижно, ожидая числа, которого штурман ему не даёт.

— Настолько, насколько позволит горючее и свет. Наш ветер я знаю по коже, скорость дрейфа — по тому, как менялся берег, а часов и мерной линии у меня нет. Нарисую точный круг — совру точнее, чем море.

Тимка кривит рот; рассечённая щека тут же отзывается, и он прижимает к ней мокрый край повязки.

— Лучше бы я слышал один короткий ответ. Тогда всё это не надо было бы считать по коже.

— Ответ не сделал бы лодку ярче, — говорю я. — Твоя передача дала им место, если её приняли. Наше дело — превратить четыре мокрые головы в признак, который можно отличить от гребня. Пока свет прибавляется, ищем, чем это сделать.

Мы перебираем только то, что действительно лежит перед глазами. Весло даёт тёмную вертикаль, но держать его поднятым долго Тимка не сможет. Планшет Литвинова светлее воды, зато потеря карты и записей оставит нас без курса. Внутренняя сторона чехла серо-белая; её можно расправить на лопасти, не отрывая от лодки. Федя ощупывает ремни и выбирает длинный конец от пустого чехла насоса.

— Сделаем флажок, который остаётся с нами, — решает он. — Тимка поднимет весло, когда появится звук. Аркаша закрепит светлую ткань двумя оборотами, чтобы ветер её развернул. Ножом ткань не режем: целый чехол потом снова подложим под колено.

— Узел я затяну правой, — Литвинов берёт ремешок. — Левую положу сверху, только как упор. Павел, держите корму: нам двоим придётся наклониться в одну сторону.

Я выбираю свою петлю до короткой длины, прижимаю кормовой баллон локтями. Федя задаёт момент после крупной волны. Литвинов и Тимка склоняются над веслом, оборачивают чехол вокруг верхней трети древка, оставляя свободный светлый угол. Штурман тянет узел здоровой рукой; раненой придерживает ткань предплечьем. Журавлёв встряхивает весло, и чехол раскрывается неровным треугольником.

— С воды заметнее, чем наши лица, — оценивает Федя. — Класть вдоль, тканью внутрь. Поднимать только по делу. Если начнёте махать каждому облаку, руки кончатся раньше самолёта.

Берег отделяется от облаков. Теперь я различаю низкую светлую кромку у воды и более тёмную полосу за ней. Расстояние всё ещё выражается не метрами, а невозможностью: даже здоровый пловец, выбравшийся из ледяной воды после аварии, не взял бы его одним дыханием, а Федя не умеет держаться на воде без линя.

— Суша есть, — говорю я, глядя поверх Тимкиного плеча. — Значит, направление у нас есть. Время до неё не обещаем. До следующей перемены света держим тот же порядок.

— А следующая перемена света какая? — спрашивает Журавлёв, расправляя пальцы на весле.

— Когда на воде появится блеск и начнёт мешать смотреть, — отвечает Литвинов. — Тогда перестроим наблюдение: один смотрит против света, второй вдоль него, третий закрывает ладонью сектор. Пока море матовое, ищем тёмное на сером.

Федя поднимает левую ладонь с леера, разгибает пальцы. Большой и указательный расходятся, средний запаздывает, безымянный остаётся согнутым.

— Моя граница приближается, — сообщает он. — Круглое и плоское пока различаю, узел от воды тоже. Но леер уже кажется тоньше, чем есть. Через десять крупных волн снова проверите. До этого меня не тяните внутрь: носу нужен вес снаружи.

— Через десять, — повторяю я. — Тимка считает нечётные, Аркадий чётные. Если собьёт одного, второй сохранит порядок.

Счёт начинается с волны, которая поднимает светлый лоскут на весле и на мгновение показывает нам собственную тень на воде. Мы ещё далеко от любого самолёта, но уже готовим тот единственный жест, который сможет добыть нас из блика.

За тёмной полосой Сырве, в бухте у Кихельконны, тот же рассвет ложится на крыло другой машины. Че-2 стоит у выносной бочки носом к ветру, слегка натягивая швартов. Вода постукивает в два редана, подкрыльные поплавки поочерёдно касаются короткой ряби. На береговом посту дежурный держит обрывок радиограммы двумя пальцами, чтобы мокрая бумага не свернулась обратно.

Капитан Андрей Киреев читает строку один раз, затем проверяет оборот. Перед решением он щурит левый глаз, хотя свет пока слабый.

— Время приёма здесь, квадрат здесь, позывной похож на обеспечиваемую нами группу, — говорит дежурный, прижав ладонь к журналу. — После второй передачи связь оборвалась. Последнее различимое: оба мотора и вода. Начальник базы поднимает одну машину сейчас, вторую держит готовой у бухты. Ты идёшь первым.

— Кто принял полный квадрат? — Киреев кладёт ноготь под вторую группу знаков.

— Радист услышал её дважды. На первом приёме последнюю пару закрыло помехой, на повторе взял целиком. Квитанцию дать пробовал, ответ уже не пришёл.

— Значит, у нас точка передачи и неизвестный дрейф, — Киреев возвращает бумагу. — Ветер после рассвета уточнили?

Из-за его плеча наклоняется лейтенант Максим Малягин, штурман экипажа. Он худ, длинные пальцы ещё в карандашной пыли, ворот комбинезона застёгнут неровно: подняли его из койки раньше, чем он успел найти вторую пуговицу.

— Береговой пост дал прежнее направление, сила гуляет. Над открытой водой будет яснее по гребню, — Малягин кладёт на стол свою карту и переносит квадрат с листка без округления. — От времени радиограммы до нашего выхода пройдёт около часа. Людей или лодку, если они вышли, унесёт к Сырве и южнее линии ветра. Я закладываю поисковую полосу от точки в обе стороны, с расширением к острову.

— Горючее? — спрашивает Киреев.

— Если берём ровно на поиск, посадку в море, повторный взлёт и возврат с запасом, получим четыре полных галса и один короткий. Полные баки дадут больше времени в воздухе, зато украдут у нас массу для найденных людей. Мы вылетаем спасать экипаж, значит, место под людей считаю до запуска, а не после находки.

Киреев смотрит на второго пилота. Старший лейтенант Семён Чугунов уже в комбинезоне, с меховой шапкой под мышкой; правая рука в свежем масле после проверки трубки.

— Семён, четыре лишних взрослых, мокрых, со снаряжением. Взлетим после посадки?

— Если штурман не зальёт нас горючим до крыши и море у найденных позволит выйти на редан, взлетим, — Чугунов отвечает не сразу; сперва он кладёт ладони на воображаемый штурвал и раздвигает их, будто уже чувствует лодку. — Но рассаживать будем по центровке, а не по чинам. Один тяжёлый человек в хвосте заставит нас таскать нос по воде. И перед вторым взлётом я лично пройду корпус изнутри: после посадки в волну могло дать течь по швам.

— Твоя правая кабина и контроль корпуса после приёма, — решает Киреев. — Малягин ведёт поиск и массу. Где Лобанов?

— Здесь я, — от радиорубки отзывается младший сержант Василий Лобанов. Он появляется с гарнитурой на шее и бухтой тонкого конца через плечо. Невысокий, крепкий, с жёлтой прядью волос над правым виском, он держит на ладони четыре деревянных клинышка. — Проверял кормовой люк. Вчера нижний замок заедал после соли, сегодня ходит. Конец уложил, петлю для подъёма связал. Радио прогрелось от берегового питания, позывные приняты. Если найдём людей, работать у люка буду я.