Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 2 (страница 7)

— Нос левее! — Федя работает ногами под водой, хотя плавать не умеет: не держится ими на поверхности, а давит на неё как на рычаг. — Тимка, твой вес к ветру! Аркаша, корму вправо ладонью! Командир, петлю короче, вы стали парусом!

Я выбираю свой линь до полуметра от лодки и наматываю слабину на предплечье. Баллон ударяет меня в плечо. Теперь тело прикрыто от волны кормой, а больная нога свободно тянется следом, не попадая под дно.

— Лодка носом! — докладывает Тимка. — От самолёта отошли на три метра. Привязь отрезана, все четыре линии раздельны.

— Четвёртой нет, — поправляет Литвинов. — Моя и твоя — руки на леере. Две линии у людей снаружи, одна была к самолёту и уже ушла. Считать надо то, что осталось.

— Остались мы, — Тимка проводит рукавом по щеке и оставляет на лице новую тёмную полосу. — Я это и считал.

— Тогда считай точно. Павел у кормы, Федя у носа, оба на петлях. Мы внутри. Лодка держит двоих и двух снаружи. Воды на дне меньше ладони. Давление в борту пока ровное.

— И самолёт от нас отделён, — добавляю я. — Теперь проверяем, можем ли принять третьего. Федя, что говорит лодка?

Костенко не отвечает сразу. Он переносит левый локоть с линя на носовой леер, нажимает на баллон грудью, смотрит, как высоко остаётся край над водой. Под ним резина проседает, но возвращается. Затем Федя пробует подтянуть таз к лодке, и нос сразу садится ниже, захлёстывается коротким гребнем.

— Пока двое внутри, двое снаружи, — решает он. — Если втащим вас, командир, корма примет вес и станет ниже, а я у носа сохраню её против волны. Может получиться. Но при входе вы навалитесь на один борт, и тогда Аркаша с Тимкой должны одновременно уйти на дальний. Нога у вас не поможет перевалиться. Рисковать сейчас ради сухости не вижу смысла: вы всё равно мокрый, петля держит.

— Долго так колено не выдержит, — говорит Литвинов. — Нога в воде тяжелее и охлаждается. Надо хотя бы положить её на дно лодки, оставив корпус снаружи.

— Это можно. — Федя проводит взглядом от моей петли к корме. — Тимка, опусти дальний край на гребне, Аркаша подхватит сапог и положит поперёк дна. Командир останется грудью у борта. Вес ноги уйдёт внутрь, а человек не перевалит лодку.

— Ногу будут поднимать двое, — предупреждаю я. — Колено не сгибать и за сапог не крутить.

— Поэтому скажите, как вам держать, — Тимка уже разворачивается. — Я беру за голенище ниже икры. Аркадий — под пятку здоровой рукой. На волне подаём внутрь. Вы сами направляете бедро.

— Делайте именно так.

Следующий гребень приподнимает меня. Тимка просовывает обе руки под голень, Литвинов принимает сапог правой. Я держу бедро и не даю колену повернуться. Ногу переносят через баллон. Боль накатывает медленно, затем резко, когда мокрая ткань цепляется за резину.

— Стойте, — выдыхаю я. — Назад на два пальца. Ткань тянет чашечку.

— Назад, — повторяет Литвинов. Они возвращают ногу, освобождают складку штанов. — Теперь ведём ниже. Тимка, не поднимай икру выше пятки.

Со второго раза сапог проходит над баллоном. Ногу укладывают поперёк лодки, пяткой к носу. Тимка подкладывает под колено сложенный чехол, чтобы дно не било сустав на каждой волне.

— Так держится? — спрашивает он, не убирая ладони.

Я прислушиваюсь к боли. Она остаётся сильной, но перестаёт расти.

Чехол остаётся под коленом. Литвинов замечает, что Тимка щурит левый глаз, и дважды проводит пальцем перед его лицом. В первый раз зрачок запаздывает, во второй идёт ровно. Журавлёв отдаёт нож Феде рукоятью вперёд, а сам делает три хода мехом: борт смягчился на холоде. Костенко прижимает ухо к резине, слушает клапан и после третьего запрещает качать дальше.

Федя называет собственную границу: пока левая рука различает круглый леер, плоский узел и воду, он остаётся у носа; когда пальцы перестанут различать их, остальные уложат его грудью на баллон. Правое плечо он бережёт, Тимка продолжает выбрасывать воду, Литвинов держит раненую кисть у груди. У всех четверых теперь есть наблюдаемый признак, после которого порядок изменится.

— Страх тоже называть? — спрашивает Тимка, не прекращая работать ладонями.

— Если он меняет руки — обязательно.

— Тогда меняет. После ножа руки хотят вцепиться в леер и больше ничего не делать. Я вычерпываю воду, чтобы они помнили другую работу.

Литвинов сменяет его одной здоровой рукой. Из внутреннего края рубахи они делают повязку: Федя надрезает ткань, Тимка рвёт, Аркадий обводит полосу вокруг рассечённой скулы. Журавлёв первым замечает, что из нагрудного кармана штурмана показался угол тетради, и заправляет его под клапан. Пуговица держит, листы остаются внутри.

Рабочая перебранка возвращает каждому голос, но море не становится мягче. Волны приходят короткими сериями. Лодка поднимается носом, проваливается, и мои рёбра каждый раз ударяются о кормовой баллон. Линь под мышками натирает мокрую гимнастёрку. Федю я вижу через гребень: то голову и плечи, то только руку на носовом леере.

За нами проверочный борт погружается быстрее. После обрезания привязи он развернулся носом вниз. Хвост поднялся почти отвесно; из воды выступают киль, часть руля и задняя точка. С каждой секундой видимой обшивки меньше. Воздух выходит из фюзеляжа большими пузырями, вода вокруг кипит без огня.

— Хвост держится на остатке воздуха в корме, — Литвинов оглядывается. — Когда выйдет, уйдёт быстро. Нас тянет к нему или это только волна?

Федя смотрит на обрезанный конец у носа, затем на расстояние.

— Нас не тянет. Течение одно и то же, поэтому кажется, что стоим рядом. Отгребите ладонями два корпуса влево: когда хвост ляжет, воздух и обломки пойдут сюда.

Тимка находит под носовым баллоном одну короткую лопасть, привязанную к лодке тонким концом. Федя велит грести справа, неглубоко и лишь до колена: нужно оттолкнуться от пузырящейся воды, сохранив нос против волны. Первый широкий гребок разворачивает лодку и окатывает Костенко. Второй ложится вдоль баллона, третий отводит нас ещё на полкорпуса. Я помогаю левой рукой, придерживая бедро, чтобы движение кормы не повернуло раненое колено. Когда между нами и хвостом появляется безопасный промежуток, Федя останавливает весло и заставляет Тимку привязать его поперёк: теперь руки нужны для воды внутри лодки.

Хвост самолёта вздрагивает. Из-под воды приходит низкий гул, словно там ещё раз запустился мёртвый мотор, но это воздух прорывается через внутренние отсеки. Киль медленно наклоняется в нашу сторону.

— Он ложится! — Тимка бросает воду со дна и хватает весло. — Федя, к лодке ближе, сейчас накроет!

— Не тяни меня через нос! — Костенко выбирает собственный линь до короткой петли и прижимается грудью к баллону. — Поверните лодку носом к самолёту, примем волну вдоль, а не боком!

Литвинов переносит вес, Тимка делает один гребок. Я отталкиваю корму рукой. Лодка разворачивается как раз в момент, когда хвостовая часть ударяет о воду. Плеск до нас не долетает стеной — расстояние уже достаточное, — но круглая волна поднимает лодку, ставит нос почти вертикально. Федя исчезает за баллоном. Моя грудная петля натягивается и врезается под мышки.

Глава 5

— Федя! — кричит Тимка, бросая весло.

— Нос держи! — приходит снизу хриплый ответ. — Я под лодкой не оказался, меня гребнем обнесло справа! Линь свободен!

Мы переваливаем вершину волны. Лодка тяжело падает на другую сторону, зачерпывает воду через нос. Тимка и Литвинов сразу принимаются выбрасывать её ладонями. Федя снова появляется у правого носового леера, кашляет, но поднимает левую руку, показывая, что различает верёвку.

— Пальцы чувствуют? — спрашиваю я.

— Чувствуют. Леер круглый, узел плоский, вода холодная. Три вещи отдельно. Границу не прошёл.

— Правое плечо? — Я слежу, как Костенко переносит локоть на леер и удерживает ли кисть прежний угол.

— После волны больнее, но кисть двигается. Если полезу внутрь, плечом не подтянусь. Значит, остаюсь здесь.

— Павел, у вас губы синие, — говорит Литвинов. — Мы должны принять вас грудью на борт, хотя бы до пояса. Лодка после хвостовой волны держится, и Федя выравнивает нос.

— Сначала вычерпайте. Если я лягу на корму при воде на дне, дальний край сядет.

— Вода уходит ладонями слишком медленно, — Тимка пробует использовать сложенный чехол, но он пропускает. — Дайте планшетную крышку на три захода. Карту я не намочу: возьму только наружный клапан.

Литвинов смотрит на воду у своих сапог, потом на мой подбородок, который уже трудно удерживать над баллоном. Он принимает решение против своей привычки охранять планшет.

— Снимаю наружную крышку, — говорит он. — Внутренний пакет с картой остаётся у меня на коленях. Тимка, края крышки острые у застёжки, веди от лодки наружу. Три захода и вернёшь.

— Возвращу сухой насколько море позволит.

Журавлёв выгребает воду широкими порциями. После третьей на дне остаётся тонкий слой. Он возвращает крышку; Литвинов защёлкивает её, проверяет тетрадь и поворачивается ко мне.

— Теперь ваш корпус на корму. Тимка принимает под левую руку, я держу пояс. Правую ногу оставляем внутри как есть. Федя, сможете компенсировать носом?

— Смогу, если не тащить его рывком. Подводите кормой под грудь на малой волне. Командир помогает левой ногой, руками не тянет дальний леер. Когда живот окажется на баллоне, остановитесь. Внутрь целиком пока не сажаем.