Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 2 (страница 5)

— Твоя работа. Ставь.

Тимка промывает металлическую горловину морской водой, вытирает её внутренней стороной воротника и медленно вворачивает штуцер. На первом обороте останавливается, возвращает назад.

— Не пошло, — говорит он так, словно отвечает рации. — Слышу перекос. Ещё раз. Федя, держи борт неподвижно, он мне резьбу качает.

— Я держу, это самолёт качает.

— Тогда ругай самолёт, а не меня. — Тимка прижимает горловину коленом, ловит начало витка. — Теперь пошло ровно. Один оборот, второй… до упора не тяну, прокладку срежу. Подай мех.

Федя подсовывает ладонь под нижнюю дощечку. Правая рука у него почти не поднимается, поэтому Тимка привязывает верхнюю часть насоса короткой лентой к его предплечью.

— Давишь вниз левой, поднимаешь предплечьем обе створки, — объясняет Журавлёв, показывая один ход. Воздух с шорохом уходит в серую складку. — На обратном движении слышишь клапан? Вот этот щелчок означает, что взял новую порцию. Если щелчка нет, остановись, иначе мнёшь мех впустую.

— Слышу, — отвечает Федя и начинает качать. Первый ход выходит коротким, второй полным. — Ты считай щелчки, радист. Я руками считать буду.

— Я в эфире голоса считал, а теперь считаю твоё пыхтение. Повышение по службе.

— Досчитаешь до лодки — получишь право сидеть в ней одним боком.

Воздух медленно меняет бесформенную ткань. Сначала поднимается ближайший баллон, толстый, мягкий. Литвинов проводит по нему здоровой ладонью, выталкивает складку к носу лодки. Ветер хлопает дном. Я держу привязной ремень, обведённый вокруг основания антенны, и слежу за самолётом.

Нос уже полностью ушёл. Вода покрывает место моей кабины. Левое крыло, на котором мы сидим, опускается с каждым ходом меха; между гребнями поверхность металла появляется, на гребне исчезает до середины. Я приказываю закончить баллон здесь: на воде насос захлестнёт, а горловину забьёт грязью. Тимка ставит Феде предел в двенадцать движений и забирает мех, сохраняя его левую руку для леера. Литвинов принимает смену ногой: пяткой давит верхнюю дощечку, здоровой рукой поднимает ремешок. Порезанная кисть остаётся прижатой к груди.

На третьем ходе дальний угол лодки заворачивается внутрь. Федя ложится на крыло, дожидается, пока гребень сойдёт с плеч, и вытягивает складку. Только после этого разрешает продолжать. Носовой баллон поднимается ровнее. Костенко уже распределяет людей: Литвинов с раненой ладонью и Тимка с насосом войдут внутрь, Павел останется снаружи у кормы, сам Федя — у носа, заранее обвязанный поперёк груди.

— Ты не умеешь плавать и всё равно назначаешь себя в воду, — говорю я, удерживая ремень лодки.

— Именно поэтому назначаю способ раньше, чем крыло уйдёт, — Федя проверяет свободный конец на ощупь. — Снаружи я вижу, как нос входит в гребень, и остаюсь полезным. Внутри первым буду только занимать место и ждать чужих рук. Свяжите меня с лодкой — тогда вода не заберёт, а работу я сделаю сам.

Я принимаю его порядок до спуска, оставляя за собой право изменить его по остойчивости. Тимка освобождает пережатый сапогом шланг; ход меха сразу становится полным. Литвинов молча считает качки, Федя разглаживает растущий борт и готовит линь.

Каждый щелчок клапана отнимает у машины несколько секунд и отдаёт их лодке. Мне достаётся самая простая работа — удерживать ремень и считать, сколько самолёта осталось. Эта простота болезненнее командования. Я сижу на машине, которую поднял в воздух после честного предупреждения Трофимова, и вижу, как трое людей превращают минуты её плавучести в собственный выход.

Стружка на ногте ничего не доказывала о точной причине отказа. Правый мотор мог погибнуть от перегрева, повреждения после огня, потери масла, от нескольких причин разом. Диагноз ушёл под воду вместе с капотом. Моё знание уже не стало точнее. Зато решение было точным: я разрешил вылет, зная, что техник за машину не ручается. Сейчас море не требует объяснения. Оно берёт металл.

— Командир, вы ремень пережали, — Федя касается моей руки. Пальцы побелели вокруг мокрой ленты. — Ослабьте на ладонь. Лодка привязана двумя концами, не улетит. Нам ваши кисти понадобятся.

Я разжимаю хват. Кровь возвращается в пальцы колючей болью.

— Ослабил. Следи за носом лодки.

— Слежу. И за вами тоже. Вы в воду пойдёте не прыжком: спустим поперечный конец под мышки, Аркаша и Тимка примут с лодки. Правую ногу я поддержу снизу, чтоб она не ударилась о крыло.

— Сначала спускаем тебя.

— Сначала спускаем лодку, — Федя подтягивает наружный леер, проверяя каждый узел. — Потом спорим о людях. Пока спорить не о чем.

— Последний ход, — объявляет Тимка. Литвинов давит пяткой. Борт выпрямляется, швы натягиваются. Журавлёв отсоединяет трубку, быстро закрывает горловину заглушкой и проводит по ней пальцем. — Держит. Слышите? Шипения нет. Теперь мех остаётся внутри, клапан сверху. Если лодка смягчится, докачаем.

— Проверим не ушами, а весом, — Федя ставит обе ладони на ближний баллон и медленно наваливается. Правая рука подламывается, он переносит нажим на левую. — Борт держит. Дно расправилось. Носовой леер цел. Кормовой короткий, там один узел придётся перевязать до спуска.

— Почему короткий?

— Его не оборвало. Его утром так оставили. — Федя щупает конец и криво улыбается. — Оставил я. Рассчитал, что хватит обнести вокруг крепления. Для четырёх людей мало. Значит, мой нож сейчас исправляет мою утреннюю экономию: сниму длинный ремень с чехла и наращу.

— Шов держишь ты, — говорю я. — Какой узел?

— Встречный, два хвоста оставлю наружу, чтобы глазами видеть, не ползёт ли. Тимка, подсвети огнём с крыла, пока он ещё есть.

Журавлёв прикрывает ладонью глаза и поворачивает ремни к редким отблескам на правом моторе. Федя соединяет мокрую ленту с линём, затягивает узел не рывком, а последовательными короткими движениями. Затем отдаёт конец Литвинову.

— Проверь, штурман. Только раненую ладонь не суй.

— Проверю ногой. — Аркадий наступает на соединение, Тимка тянет свободный конец. Узел не сдвигается. — Держит. Хвосты видны. Если поползёт, метка уйдёт под петлю.

— Теперь у нас три привязи, — Федя раскладывает их на крыле, чтобы ни одна не пересекала другую. — Первая лодка — самолёт, отрежем перед спуском последнего человека. Вторая для меня у носа. Третья для командира у кормы. Аркаша и Тимка внутри держатся за леер, себя к лодке пока не вяжут: если перевернёт, им надо уйти в сторону, а не остаться под дном.

— Я в лодку первым не полезу, — Литвинов поднимает забинтованную тканью руку. — У меня ноги целы. Командир с коленом должен быть внутри.

— Внутри понадобится человек, который распределит вес и будет считать подход волны, — возражает Федя. — Командир сядет не туда, куда лодке нужно, а куда нога пустит. Тогда перекосим борт. Вы сядете у кормы, Тимка у носа, поставите её прямо. Павел и я держимся снаружи, пока вы примете нас по одному.

— Павел замёрзнет быстрее, — Литвинов смотрит на мои губы, словно замечает дрожь, которую я сам стараюсь не чувствовать. — Он уже был по грудь в воде, пока мы шли сюда.

— Мы все мокрые. Разница в минуте, — Федя кладёт ладонь на баллон, и впервые в его голосе появляется не злость, а просьба услышать человека, который знает эту воду телом. — Если сейчас посадить внутрь самого тяжёлого и самого неподвижного, лодка ляжет кормой к волне. Следующая захлестнёт её. Дайте мне поставить её носом и провести первые два гребня. Потом втащим командира с подветренного борта, где вода сама поднимет.

Я смотрю на лодку. Она мала для четверых, но достаточно широка, чтобы двое сидели, пригнувшись, и принимали остальных. Волна идёт наискось к левому крылу. Пока самолёт удерживает нас, спуск кажется простым; стоит отрезать первую привязь, лёгкий резиновый корпус развернёт ветром.

— Делаем по Фединому порядку, — решаю я. — Литвинов и Тимка внутрь. Федя держит нос снаружи, я корму. Первые две волны выравниваем. Затем на малой волне меня втягиваете через подветренный борт, но только если Федя скажет, что остойчивость позволяет. Его принимаем следом или оставляем рядом на отдельной петле, пока лодка не выровняется.

— А если я скажу, что обоих внутрь брать нельзя? — спрашивает Федя.

— Тогда оба остаёмся снаружи, связанные с леером. Внутри двое работают мехом и вычерпывают. Никто не доказывает морю, сколько людей должно помещаться по желанию.

— Вот теперь можно спускать, — Костенко протягивает мне кормовой конец. — Обвяжите поперёк груди под руками. Узел сбоку, чтобы не лежать на нём. Я проверю.

Мокрый линь не слушается онемевших пальцев. Я провожу его под левой рукой, через спину, вывожу под правой. Узел получается слишком высоко и при первом рывке полезет к горлу. Федя наклоняется, переделывает его одной левой.

— Не тяните животом, — говорит он, продевая конец обратно. — Здесь дыхание важнее красоты узла. Петля держит грудную клетку, а свободный хвост идёт к кормовому лееру. Если лодка перевернётся, вы сможете просунуть подбородок под линь и уйти в сторону.

— Ты себе так же сделал?

— Себе ниже, у меня плечи уже. — Он поворачивается, показывая петлю на спине. — Тимка проверил. Правой рукой я сейчас ничего выше пояса не держу, зато левая и зубы при мне.

— Зубами верёвку не держишь ни при каких условиях. Если рука сдаст, ложишь линь на сгиб локтя.