Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 2 (страница 4)

Федя поворачивает правое плечо внутрь. Его лицо исчезает за крышкой, левая рука белеет на обводе. Тимка ложится сверху, обхватывает его под мышками и принимает вес. Снизу что-то звякает.

— Нашёл хвост! — голос Феди глухо идёт из проёма. — Лента не намоталась, её зажало между рамой и полом. Рукой не выдерну. Дай нож.

Журавлёв вытаскивает клинок из-за ворота, кладёт рукоять Феде прямо в ладонь и закрывает его пальцы своими.

— Режь от ноги, не к ней. У тебя два движения, потом волна.

— Не учи стрелка нож держать. Первое… ещё… второе!

Лента лопается. Освободившаяся нога вылетает из люка и ударяет Тимку в бок. Оба скатываются по мокрому фюзеляжу к левой стороне. Страховочный линь натягивается, мешок с лодкой идёт за ними. Журавлёв успевает обхватить основание турели локтем. Федя повисает ниже, ногами уже в море, но верёвка на поясе и рука Тимки удерживают его у борта.

— Не тяните меня вверх! — орёт он, кашляя после брызги. — Поверните лицом к волне, я сам поднимусь на локтях!

Тимка перестаёт дёргать его за ворот, переносит хват под предплечье. Федя ставит грудь боком к набегающей воде, ждёт, когда гребень поднимет тело, и вместе с ним выбрасывает себя на обшивку. Через секунду оба лежат рядом с лодочным мешком, связанные одним мокрым концом.

— Костенко, доложи, — говорю я, хотя вижу его собственными глазами.

— Вышел сам, — отвечает Федя и переворачивается на спину, не выпуская верёвку. — Тимка только мешал в нужную сторону. Правая нога цела, плечо ушиблено, хлебнул одну кружку. Лодка со мной. Теперь убирайтесь от носа: он скоро потащит всё остальное.

Будто дожидаясь его слов, самолёт опускается ещё ниже. Волна проходит через мой пустой фонарь и выносит из кабины шлемофон. Чёрная кожаная чашка повисает на проводе, ударяется о борт, затем исчезает в воде. От приборной доски поднимаются пузырьки. Носовая кабина Литвинова уже полностью затоплена; её остекление смотрит вверх мутными провалами.

— Аркадий, перебирайся ко мне, — я ползу назад на локтях, волоча правую ногу по обшивке. Каждая заклёпка отдаётся в колене ударом, но опираться на ступню хуже. — Дальше идём по левому борту. Ты впереди, я держу тебя за ремень, ты находишь целый металл.

— Порядок наоборот. — Литвинов подползает ближе, отцепляет локоть от стойки и проводит здоровой рукой по шву перед нами. — У меня одна ладонь, зато две рабочие ноги. Вы ползёте впереди, я держу вас за пояс и не даю правой ноге свалиться в разрыв. Металл найду глазами поверх вашего плеча.

— Если я провалюсь, потяну тебя.

— Если я провалюсь первым, вы меня с такой ногой не вытащите. Здесь расчёт сходится только в одном порядке.

Он уже просовывает правую руку под мой поясной ремень, оставляя порезанную кисть прижатой к груди. Спорить можно, пока у самолёта есть твёрдая опора. Под нами она уходит.

— Принимаю твой порядок. Только не хватайся за меня раненой рукой, даже если понесёт.

— Тогда не давайте морю повода. Впереди разошедшийся шов на две ладони. Левее есть продольная полоса целой обшивки, ставьте локоть туда.

Я переношу вес. Лист прогибается, но держит. Литвинов ползёт следом, направляет мне колено ладонью, когда оно начинает съезжать. Мы добираемся до середины фюзеляжа как два человека, несущие один неудобный груз: мои руки ищут опору, его ноги толкают нас обоих, а волна каждый раз решает, кому из нас достанется вес.

— Тимка, уводи лодку на левое крыло! — кричу я корме. — Там пока сухая площадка. Федю держи на лине, сам он по обшивке не пойдёт.

— Он уже командует мной, — отзывается Журавлёв. — Говорит, мешок нельзя тащить по заклёпкам.

Глава 3

— И правильно говорит! — Федя сидит верхом на фюзеляже, одной ногой обхватив основание турели. Он пропускает верёвку вокруг своего бедра, чтобы освободить руки, и показывает Тимке, куда перенести свёрток. — Подними за две ручки, не за одну. Резина внутри сложена вчетверо; проткнёшь сейчас — будем надувать море.

— У меня щека течёт, бок болит, а ты меня ещё и грузчиком сделал.

— Пока жалуешься полными предложениями, работать можешь. Ставь правую руку под дно чехла. Вот так. Теперь вместе, на малую волну.

Они дожидаются, пока фюзеляж поднимет. Тимка переносит мешок на левое крыло, Федя скользит рядом с ним, держась не за обшивку, а за натянутый линь. Его ноги дважды уходят в воду. Он не машет руками, а ложится грудью на металл и ждёт, пока Журавлёв выберет слабину. Человек, не умеющий плавать, уже руководит собственным перемещением лучше, чем я мог бы руководить им с другого конца самолёта.

— Крыло цело до середины, — докладывает Тимка, пробуя поверхность сапогом. — Дальше осколочная дырка, вокруг рваный край. Лодку разложим у фюзеляжа, там металл гладкий.

— Сначала отмой масло с площадки водой, — говорит Федя. — Резина на масляном не ляжет, будет ездить под коленями. И нож убери в чехол, клинком наружу не клади.

— Нож у меня, — Журавлёв прячет его за голенище и ладонями смывает с крыла тёмную плёнку. — Ещё прикажи мне крыло насухо вытереть.

— Насухо ветер сделает. Ты только не мешай.

Когда мы с Литвиновым добираемся до центроплана, вода уже переливается через верх фюзеляжа. Я больше не ползу по самолёту — двигаюсь рядом, по грудь в море, держась левой рукой за край. Правую ногу приходится тащить; она болтается и норовит попасть под лист. Литвинов идёт по узкой полосе металла сверху и придерживает меня за ворот.

— Павел, впереди щель под водой, — предупреждает он. — Не ставьте туда ногу. Перехватитесь за моё предплечье, я переведу вас через.

— Одной рукой не удержишь.

— Удержу коротко. На гребне вы почти ничего не весите. Ждём… сейчас руку.

Волна поднимает меня. Я цепляюсь за его правое предплечье, отталкиваюсь левой ногой и проплываю над разрывом. Правое колено задевает кромку, боль вырывает из горла звук. Литвинов падает на живот, удерживая меня, и промокает грудью до самого кармана.

— Тетрадь! — Я хватаю его за гимнастёрку и поднимаю выше.

— Пуговица закрыта. — Он сразу проверяет карман порезанной рукой, морщится и передаёт её мне. — Посмотрите ладонь. После этого рывка пальцы хуже слушаются.

В отблеске умирающего огня рана видна ясно: поперёк основания большого пальца идёт неровный разрез. Кровь смывается морем и тут же выступает снова. Сухого материала рядом нет. Я прижимаю к ладони внутренний край его рукава и оборачиваю ткань ремешком от планшета.

— Сожми пальцы вокруг этого узла. Так края сойдутся. Большим шевельни.

— Шевелится. — Литвинов медленно сводит большой и указательный. — Держать карандаш смогу. Вес на ладонь больше не дам.

— И не дадим. Тетрадь промокла?

— Снаружи карман сырой. — Он расстёгивает верхнюю пуговицу на миг, просовывает два пальца и снова закрывает. — Обложка сухая в середине, верхний угол влажный. Листы не разворачиваю: склею сильнее. Пусть остаётся как лежит.

— Остаётся. Дальше к крылу.

Федя уже распустил наружные ремни чехла. Он не раскрывает лодку одним эффектным движением, а разворачивает тяжёлую мокрую ткань слой за слоем, проверяя ладонью каждый сгиб. Тимка удерживает дальний край коленом, потому что ветер норовит стащить свёрток в море.

— Здесь залом, — Костенко тычет пальцем в подвернувшийся борт. — Если начнём качать так, внутренняя складка останется и перетрёт ткань. Тимка, приподними. Другой рукой, окровавленной не хватай: кровь не страшна, песок с рукава страшен.

— На крыле моря больше, чем песка.

— У тебя на локте краска и стружка. Подложи чехол. Вот. Теперь расправляй к носу, пока клапан не выйдет наружу.

— Вы оба целы? — спрашиваю я, выбираясь на корень крыла. Литвинов подталкивает меня снизу, затем сам переходит на колени.

— Я уже доложил про щёку, — Тимка не отрывает взгляда от складки. — Глаз видит, зубы на месте. Федя ударил меня сапогом в бок, когда вылезал, но за это я с него потом взыщу. Сейчас у лодки один угол не хочет разворачиваться.

— Плечо у меня цело настолько, чтобы его ругать, — добавляет Федя. Он пробует поднять правую руку и останавливается на уровне груди. — Выше не идёт. Левой качать буду, правой держать горловину. Командир, вы на лодку не наступайте. Садитесь у фюзеляжа и держите наружный ремень. Нога у вас стала толще сапога.

— Откуда видишь?

— По тому, как штаниная натянулась. И вы её тащите, а не переставляете. Значит, с лодкой вы сегодня не спорите. Держите ремень и не отдавайте его волне.

Я сажусь на корень крыла, вытягиваю больную ногу по металлу. Самолёт качается, и колено перекатывает тупую боль вверх по бедру. Спорить с Федей оснований меньше, чем с водой.

— Ремень у меня. Кто накачивает?

— Я поставлю клапан и удержу лодку, — Тимка вынимает из чехла сложенный плоский мех с короткой трубкой. Две жёсткие дощечки сжимают резиновую складку; каждый ход забирает порцию воздуха и проталкивает её в клапан. — Федя будет давить мех левой. Аркадий расправляет дальний борт здоровой рукой. Вы следите за привязью к самолёту и считаете, насколько тот садится.

— Почему клапан ставишь ты?

— Потому что перед вылетом я проверял имущество и отвинчивал эту заглушку, — Журавлёв проводит пальцем по резьбе, счищая воду и мелкую грязь. — Федя знает лодки и узлы, а я знаю этот мешок. Если пустить резьбу косо, будем качать воздух наружу. Сейчас у меня обе руки ещё чувствуют витки.