Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 12 (страница 8)

— Так это ж не ты чинил, — говорит кто-то. — Это Тарасов.

— А я держал! — говорит Шульга с достоинством. — Я, между прочим, держал очень удачно.

Смеются.

И Тарасов из своего угла вдруг говорит:

— Он правда держал хорошо. Он только гуж не с той стороны подавал.

Это его первая длинная фраза за вечер.

Дальше он начинает поправлять Шульгу — по делу, спокойно, объясняя, как правильно, и через десять минут он уже сидит не в углу, а ближе к середине, потому что Анна Петровна попросила его передать хлеб и он пересел.

К концу вечера он спрашивает у Бойко:

— А вещи мои где?

— На койке, где ж им быть.

— Все?

— Все. Мы ничего не трогали.

— А бритва?

— И бритва.

— Хорошо, — говорит Тарасов. — А то я думал, растащили.

И это — «а то я думал, растащили» — почему-то и есть тот момент, когда я понимаю, что парень вернулся.

Не когда его привезли на санях. Не когда его осмотрела Лида.

А вот сейчас, когда он забеспокоился о своей бритве.

Про то, как он шёл к деревне, он мне расскажет через три недели, сам, на стоянке, когда мы будем ждать вместе окончания заправки и разговор пойдёт ни о чём.

Тогда он и скажет, между прочим, про воронку, в которой ему было хорошо и из которой он еле вылез.

А сейчас я просто сижу и ем картошку.

Моторы приходят в конце февраля — восемь штук, и с ними приходит то, о чём мы в штабе бились три недели: согласованное окно ремонта.

Неделя.

Целая неделя, в течение которой полк не выполняет боевых задач и занимается матчастью.

Для нас это вещь почти неслыханная, и добывал я её тяжело, и главный мой аргумент был не про качество, а про арифметику: если мы будем ремонтировать урывками, то через месяц у нас останется десять исправных машин вместо двадцати.

Плешаков к этой неделе относится как к чуду и, соответственно, боится её потерять.

— Ты помяни моё слово, — говорит он мне в первый же день. — На третьи сутки придут и скажут: дай одну машину.

— Не придут.

— Придут.

Приходят на вторые.

Не из штаба — свои. Командир второй эскадрильи, майор Гаврилюк, человек хороший и хозяйственный, приходит ко мне с простой просьбой.

— Товарищ подполковник, мне бы двенадцатую.

— Она в ремонте.

— Так она ж почти готова. Я смотрел, там мотор стоит, всё собрано.

— Зачем тебе?

— Завтра перегон, — говорит Гаврилюк. — Мне надо два экипажа перебросить, а на чём? У меня всё разобрано.

— Возьми из резерва.

— В резерве старая, у неё расход как у паровоза.

— Зато она исправная.

Гаврилюк мнётся.

— Товарищ подполковник, ну что там осталось? День работы. Пусть доделают за ночь, и утром я её заберу.

И вот тут я делаю то, что должен, и делаю без всякого удовольствия.

Я иду с ним к Плешакову.

Плешаков встречает нас у верстака, и по его лицу видно, что он уже всё понял ещё до того, как мы открыли рот.

— Двенадцатая? — спрашивает он.

— Двенадцатая, — говорю я.

— Пойдём покажу.

Он ведёт нас к машине. Мотор действительно стоит на месте, капоты действительно закрыты, и издали она выглядит совершенно готовой.

Плешаков открывает лючок.

— Смотри, — говорит он Гаврилюку.

— Ну?

— Не «ну». Вот сюда смотри. Что видишь?

Гаврилюк смотрит и честно признаётся:

— Мотор на месте. Вот гайка без контровки, вижу. Остальное что?

— Остальное завтра проверяем по всему монтажу: крепления, соединения, управление, — говорит Плешаков. — Потом контровка, запуск и осмотр другой сменой. Это одна видимая гайка, а не одна оставшаяся работа.

— Так доведите за ночь, — просит Гаврилюк. — Мне перегон закрывать.

— Сейчас, — говорит Плешаков, — я подниму людей, которые семь часов работали и два часа как легли. Они придут и сделают за двадцать минут. И, может быть, сделают хорошо. А может быть, один из них, который не выспался, пропустит вторую такую же гайку через два метра. И через месяц ты будешь идти над заливом и думать, почему у тебя давление скачет.

Гаврилюк молчит.

— Товарищ майор, — говорит Плешаков уже мягче. — Я тебе её отдам. Завтра к вечеру. И ты на ней будешь летать год.

Я поворачиваюсь к Гаврилюку.

— Бери из резерва.

— С таким расходом?

— С таким расходом, — говорю я. — Литвинов тебе пересчитает маршрут. Пойдёшь с промежуточной посадкой.

Он уходит недовольный.

И у нас на сутки получается на одну машину меньше, чем могло бы быть, и это записано в сводке, и это мне ещё аукнется.