Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 12 (страница 7)

Стол у Анны Петровны получается через неделю после моего возвращения, и собирает его она сама, без всякого приказа.

Просто в один день говорит:

— В субботу приходите все.

— Кто все?

— Ваши, которых искали. И которые искали.

Анна Петровна живёт и работает на северной площадке, в двадцати минутах езды, и туда ходит наша машина, и у неё там кухня, домик и полное самоуправление.

В субботу мы едем: Тарасов, Бойко, Веткин, Ивахненко, двое поисковиков, Лида и я.

В домике натоплено так, что сразу хочется снять всё.

Стол накрыт длинный, из двух составленных, и на нём стоит то, что бывает у Анны Петровны и чего не бывает больше нигде: картошка в мундире горой, квашеная капуста, солёные огурцы, хлеб и её лепёшки.

— Садитесь, — командует она. — Кто где хочет.

Тарасов садится у стены, в угол.

Я это отмечаю и ничего не говорю.

Лида в этот вечер встречает двух своих старых пациентов, и это отдельная сцена, которую я наблюдаю со стороны.

Один — тот самый Никитин, механик, которого она лечила ещё зимой сорок первого, когда мы стояли под Ленинградом. Он сейчас в третьей эскадрилье, здоров, крепок и подходит к ней сам.

— Лидия Андреевна! А я вас в сорок втором искал.

— Зачем?

— Сказать, что рука работает.

Он показывает: сжимает и разжимает кулак, крутит кистью.

— Хорошо, — говорит Лида. — Тяжёлое поднимаете?

— Да я всё поднимаю.

— А холод?

— Ломит, — признаётся он. — К погоде.

— Будет ломить, — говорит Лида. — Всегда будет. Но работает, и это главное.

Второй — я его тоже помню, но хуже: невысокий, сутулый, с сухой левой рукой, которую он держит в кармане.

Он не подходит. Он сидит с краю и смотрит.

Лида подходит к нему сама.

— Здравствуй, Соколов.

— Здравия желаю.

— Как ты?

Он пожимает плечами.

— Ограниченно годен, — говорит он и усмехается. — Служу при складе.

— Рука?

— Рука как была.

— Покажи.

Он неохотно вынимает руку из кармана. Она тонкая, с плохо сгибающимися пальцами.

Лида берёт её и смотрит долго.

Я жду, что она скажет что-нибудь ободряющее. Что-нибудь вроде «ещё разработается».

Она говорит другое:

— Обещать полного восстановления я не могу. С таким ограничением надо подбирать работу, которую ты сможешь делать сейчас.

Соколов смотрит на неё.

— Я знаю, — говорит он.

— Знаешь, и хорошо. — Лида отпускает его руку. — Мне вот что скажи: писать можешь?

— Правой могу.

— А учёт вести? Считать, записывать?

— Ну... могу.

— Тогда иди к Шульге и скажи, что я тебя прислала, — говорит Лида. — Ему нужен человек, который умеет считать и не ворует. У него сейчас учёт запущен, а помощника не хватает.

Соколов моргает.

— А вы за меня поручитесь?

— Я поручусь за то, что ты считать умеешь, — говорит Лида. — За остальное ты сам.

За столом сначала шумно.

Потом становится тише, как всегда бывает, когда люди наелись и разомлели от тепла.

Тарасов сидит в своём углу и почти не говорит.

Он ест, кивает, отвечает односложно, и каждый раз, когда хлопает дверь — а она хлопает часто, потому что люди выходят курить, — он вздрагивает.

Не сильно. Чуть-чуть. Заметно только если смотреть.

Я смотрю.

И вижу, как один раз на это обращает внимание Ивахненко — и уже открывает рот, чтобы сказать какую-нибудь шутку, из тех, какими товарищи лечат друг друга.

И как Бойко, сидящий рядом, толкает его локтем под столом.

Ивахненко закрывает рот.

Никто не просит Тарасова рассказать.

Это, по-моему, самое удивительное в этом вечере: за столом сидят десять человек, каждый из которых умирает от любопытства, и никто не спрашивает.

Вместо этого разговор идёт про сани.

Начинает Шульга, который приехал позже всех и который, оказывается, тоже приглашён.

— А вот я вам скажу, — говорит он, накладывая себе капусты, — что я в этой деревне понял. Я, товарищи, всю жизнь думал, что лошадь — это вроде грузовика, только медленнее.

— А не так?

— А не так, — говорит Шульга. — Грузовик у тебя стоит, ты к нему подошёл и поехал. А там: хомут надо подогнать, супонь затянуть, дугу поставить. Мы с Тарасовым полдня чинили.