Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 12 (страница 5)

Приходит тётя Клава — Клавдия Петровна, маленькая, суетливая, в двух платках, — и сначала охает, а потом начинает командовать.

Мой боец таскает мусор. Второй придерживает табурет и подаёт инструмент.

Я стою на табурете и придерживаю раму, потому что она болтается: шпингалет вырвало ещё в сорок первом, и всё это время она держалась исключительно тем, что была заложена.

Клавдия Петровна подаёт рейку.

Ольга Никитична сидит на придвинутом сундуке и забивает нижние гвозди.

Она забивает их сама — я предложил, она отказалась, — и забивает короткими точными ударами. После каждого гвоздя отдыхает, положив молоток на колени. Верхнюю рейку закрепляет боец; стекло вставляем и замазываем вместе.

— Я до войны в домоуправлении работала, — объясняет она.

К четырём часам мы заканчиваем.

В комнате становится светло.

Я и не думал, что разница будет такая. Было — сумерки в три часа дня. Стало — обычная дневная комната, с пятнами света на полу, с видимой пылью в воздухе, с тенями от рамы на стене.

Ольга Никитична стоит посередине и молчит.

Потом говорит:

— Господи, а обои-то какие грязные.

И мы все начинаем смеяться — глупо, с облегчением, как смеются люди, которым очень надо засмеяться.

Про затемнение я говорю отдельно, потому что об этом нельзя не сказать.

— Ольга Никитична. Вечером всё равно завешивать.

— Я знаю.

— Правила не отменяли. Отменят — тогда и снимете совсем.

— Да я понимаю, — говорит она. — Мне же не для ночи. Мне для дня.

Она подходит к окну и трогает раму ладонью.

— Я, знаете, — говорит она, — два года не видела, какая на улице погода. То есть видела — сверху, кусочек неба. А какой снег лежит, какие люди ходят — не видела.

С улицы, снизу, слышно, как разговаривают две женщины.

Одна говорит: «...говорят, теперь совсем отогнали, аж до самой Луги». Вторая отвечает: «Дай-то бог. Ты крупу брала?»

И вот эти две фразы подряд — про Лугу и про крупу — для меня и есть то, что называется снятием блокады.

Склад, куда надо сдать муку, находится в глубине двора, и во двор нельзя въехать.

Двор забит снегом.

Не сугробами — именно забит: за зиму его никто не чистил, потому что чистить было некому, и теперь между воротами и дверью склада лежит полтора метра слежавшегося снега длиной шагов в двадцать.

— Приехали, — говорит шофёр.

Я иду искать людей.

Глава 2

Людей находится трое: пожилой мужчина в очках, который тут за старшего, и две женщины.

— А грузчики?

— Грузчики, — говорит мужчина и делает неопределённый жест. — Один болеет. Второй в январе умер. Третьего забрали.

— Так.

— Вы не подумайте, — быстро говорит он. — Мы примем. Мы вдвоём с Дусей примем, только это долго.

Я смотрю на Дусю.

Дусе лет пятьдесят, и в ней, я думаю, килограммов сорок пять.

Мешки по сорок килограммов. Даже такой одному ей не поднять.

— Так, — говорю я. — Никто никого не принимает, пока не сделаем дорожку.

Мы копаем сорок минут.

Копаем вчетвером: я, двое моих бойцов и шофёр, и работаем двумя лопатами, потому что больше нет. Мужчина в очках пытается помогать и через десять минут садится на ящик и сидит, часто дыша.

Я снимаю шинель на двадцатой минуте.

Это, между прочим, неудобно: под шинелью гимнастёрка, а на гимнастёрке погоны, и я прекрасно понимаю, как выглядит подполковник с лопатой во дворе продсклада.

Но выбора нет: в шинели копать невозможно.

Дорожку мы пробиваем, и она получается узкая — в одну человеческую ширину, — и по ней носить придётся по одному.

Мешки носим вчетвером, попарно на коротких носилках; по узкой дорожке один идёт впереди, второй сзади. Заведующий держит дверь, Дуся распоряжается укладкой.

Сорок два мешка.

Одиннадцатый или двенадцатый мешок несём с бойцом. Я впереди, у двери показываю влево, где свободно; ставим носилки возле стены и берёмся сдвинуть туда мешок.

— Не туда! — кричит Дуся.

Я оборачиваюсь.

— Не туда! — повторяет она и идёт ко мне через весь склад. — Вы куда его ставите?!

— К стене.

— К стене! — Она всплёскивает руками. — Товарищ военный, это же наружная стена! Она мокрая! Вы у меня муку через неделю в комок превратите!

Я стою у носилок и смотрю на эту женщину.

Она мне по подбородок, у неё под платком видно, какая она худая, и она только что накричала на подполковника посреди своего склада.

И она совершенно права.

— Куда ставить? — спрашиваю.

— Вон туда. — Она показывает. — На поддоны. Там сухо, я проверяла. И в два ряда, не в три, чтоб дышало.

Мы снова берём носилки и переносим мешок туда, куда она показала.

И следующие тридцать мешков мы ставим так, как говорит Дуся, и она стоит посреди склада и командует, и мои бойцы её слушаются беспрекословно, потому что человек, который знает своё дело, узнаётся мгновенно и в любой форме.

Принимают по весу.

Это тоже отдельная процедура, и она занимает время: мужчина в очках выставляет весы, взвешивает каждый пятый мешок и пересчитывает, и записывает, и заставляет меня расписаться в трёх местах.

— Это обязательно? — спрашивает мой шофёр, притопывая от холода.

— Обязательно, — говорит мужчина в очках. — Это ж не моё и не ваше. Это городское.

Вечером они кормят нас.