Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 12 (страница 4)

Тарасов смотрит на спросившего.

— Как что, — говорит он. — Она мне колено полотенцем обмотала.

И в этом ответе, по-моему, всё, что нужно знать про этого парня.

В Ленинград я еду в середине февраля.

Еду не за подвигом: у нас накопилось имущество, которое надо сдать, и есть разрешённый груз, который надо доставить, и есть я, который последний раз был в этом городе в сорок первом году.

Груз — мука и ещё кое-что по списку.

Со мной едут двое бойцов и шофёр. Дорога скверная, мы идём четыре часа там, где летом прошли бы за полтора.

Город я узнаю и не узнаю.

Узнаю — потому что улицы те же. Не узнаю — потому что в них нет людей в том количестве, в каком они были.

И ещё: он стал очень тихим. Настолько тихим, что слышно, как скрипит снег под колёсами.

Но по этим улицам теперь идут не так, как в сорок первом.

Я не сразу понимаю, в чём разница, а потом понимаю: люди идут посередине тротуара. Не жмутся к стенам, не оглядываются, не идут той особой перебежкой, которой ходят там, где стреляют.

Обстрелы кончились три недели назад.

Это видно и по другим мелочам, которых я сначала не замечаю, а потом начинаю считать.

На углу стоит женщина и торгует не чем-нибудь, а спичками — просто стоит на углу, на открытом месте, где раньше никто бы не встал.

На стене дома синяя надпись: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». Краска старая, выцветшая. Её никто не закрасил, и мимо неё идут, не глядя, и это самое сильное, что я вижу за весь день: надпись ещё есть, а опасности уже нет.

У булочной очередь, и очередь стоит на улице, а не под аркой.

В сквере трое мальчишек катаются с наледи. Не прячась, не прислушиваясь, просто катаются и орут.

И ещё одно, до чего я додумываюсь не сразу: за час езды по городу я ни разу не увидел, чтобы человек остановился и посмотрел в небо.

В сорок первом так делали все. Останавливались, поднимали голову, слушали. Привычка была въевшаяся, её нельзя было отменить приказом.

А теперь не смотрят.

Про снятие блокады я знаю, конечно. Приказ читали в полку, салют был двадцать седьмого, и я его даже слышал по радио — треск, гул и голос диктора.

А теперь я вижу, как это выглядит на земле.

Это выглядит как женщина, которая стоит посреди Восьмой линии и разговаривает с другой женщиной. Просто стоит и разговаривает, не под аркой, не в подворотне.

Дом, который я ищу, стоит целый, но с выбитыми окнами на верхних этажах.

Тётя Клава — первый этаж, квартира шесть, по адресу, который Лида написала мне на бумажке и который я вёз в планшете сорок километров вместе с посылкой.

Дверь открывает старуха.

— Вам кого?

— Ковалёву Ольгу Никитичну.

— А вы кто?

— Иванов. Я от Лиды.

За её спиной в тёмном коридоре что-то происходит: слышны быстрые шаги, и появляется вторая женщина, и она хватается за косяк.

— От Лидочки?

Ольге Никитичне пятьдесят с небольшим, а выглядит она на семьдесят, и я знаю, почему, и не говорю об этом ни слова.

Мы сидим в комнате на первом этаже, и я отдаю посылку.

В посылке — то, что собрала Лида и что собрала Анна Петровна, и ещё то, что я добавил сам, и общий вес получился такой, что Ольга Никитична, приняв, чуть не садится.

— Куда ж столько, — говорит она.

— На несколько человек собирали. Не убирайте до праздника, Лида просила есть каждый день.

— Столько... — Она ладонью придерживает узел; я ставлю его на стол, чтобы ей не держать вес.

Она развязывает, достаёт, раскладывает на столе и над каждой вещью останавливается.

Потом спрашивает про Лиду. Всё сразу: похудела ли, есть ли у неё валенки, не кашляет ли, ест ли.

Я отвечаю честно: похудела, валенки есть, кашляет иногда, ест нерегулярно, но ест.

— А замуж? — спрашивает Ольга Никитична.

— Про это не знаю.

— Как не знаете, вы же вместе служите.

— Мы вместе служим, а про замуж она со мной не разговаривает, — говорю я. — Она со мной разговаривает про раненых и про то, чтобы я не портил себе ногу.

Ольга Никитична неожиданно смеётся.

— Это она, — говорит она. — Это моя.

Про окно я узнаю, когда собираюсь уходить.

Точнее, я его вижу.

Комната освещена странно: света мало, и он идёт сверху, потому что нижняя половина окна заложена. Не досками — какой-то конструкцией из фанеры, тряпья и, кажется, старого шкафа.

А верхняя половина — стекло. Целое.

— Это у вас так с какого года? — спрашиваю.

— С сорок первого, — говорит Ольга Никитична. — Как выбило, так Клавдия Петровна и заложила.

— А теперь?

Она смотрит на своё окно.

— А теперь думаем, — говорит она. — Обстрелов-то нету. Клавдия говорит, давай разберём, а я боюсь.

— Чего?

— А вдруг опять.

И вот тут я делаю то, ради чего, наверное, и стоило ехать.

— Давайте разберём, — говорю я. — Не всё. Нижнюю четверть оставим, чтоб можно было заложить обратно, если что. А остальное — снимем.

— Так ведь холодно станет.

— Станет, — соглашаюсь я. — Поэтому давайте так: у меня в машине есть фанера, рейки и два куска стекла из разрешённого хозяйственного груза. Один под вашу раму подойдёт. Разберём, посмотрим, что с рамой, и сделаем нормально.

Разбираем мы часа полтора.

Это оказывается работа: конструкция за два с половиной года срослась, слежалась, примёрзла в двух местах, и сверху на ней лежит слой пыли толщиной в палец.