Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 12 (страница 14)

— У меня есть сведения о ремонте, — говорит он. — Не о конкретном судне, а вообще. От двадцать восьмого февраля, от человека, который в порту работает.

— Что именно?

— Что у них зимой в плавучем доке стояли по очереди четыре единицы и все четыре ушли своим ходом.

Литвинов, который до этого говорил ровно четыре раза за два часа, поднимает голову.

— Плавучий док?

— Плавучий док, — говорит Никольский. — Вот он, в третьем бассейне. Вот.

И он ставит на лист карандашом маленький прямоугольник с двумя стенками — почти как ворота в плане.

— Дата? — спрашивает Литвинов.

— Февраль, — говорит Никольский. — Двадцать восьмое.

— А сейчас?

— А сейчас не знаю.

*

К вечеру у нас получается то, чего не было утром, и оно некрасивое.

На листе теперь три цвета: то, что наблюдалось за последнюю неделю; то, что за месяц; и то, что старше. Старше — половина.

Но зато теперь никто не спорит.

Это, если честно, главное приобретение суток. Утром люди спорили о разных портах, не понимая этого: подводник имел в виду один порт, интендант — другой, дешифровщик — третий. К вечеру они смотрят в один и тот же лист, и на нём написано, чего мы не знаем.

— Итог, — говорю я. — Товарищи, я скажу, и вы поправьте.

Я подхожу к листу.

— Снабжение сейчас реально идёт через третий и четвёртый причалы северной части, — говорю я. — Это подтверждено: погрузка наблюдалась воздушной разведкой девятого, четырнадцатого и семнадцатого, железнодорожные подходы туда работают.

— Подтверждаю, — говорит Кулешов.

— Второй причал — под вопросом. Возможен ремонт.

— Под вопросом, — говорит Кулешов.

— Судоремонт есть, в третьем бассейне, — говорю я. — И он сильнее, чем я думал, потому что у них там плавучий док, и через этот док зимой прошли четыре единицы.

— По февралю, — говорит Никольский.

— По февралю, — соглашаюсь я. — Дальше. Выход из порта один. Вот. Ворота между молами, и дальше канал.

— Один, — говорит Ивашов. — Прибрежный проход — не выход. Там глубина не для них.

— И вот здесь, товарищи, — говорю я, — у меня к вам вопрос, на который у нас сегодня нет ответа и на который я хочу получить ответ послезавтра.

— Какой?

— Что для них сейчас узкое место, — говорю я. — Не что мы можем разрушить. А без чего у них остановится перевозка.

Черемис медленно опускает веки и поднимает их.

— Хороший вопрос, — говорит он. — И я вам на него не отвечу.

— Почему?

— Потому что сейчас я знаю о них по морским и разведывательным донесениям, — говорит он. — До своих позиций в открытой Балтике мы ещё не добрались. Что у них внутри порта — не моё.

— А по морю что скажете?

— По морю скажу, — говорит Черемис. — За февраль и март у них выросло число выходов с ремонта. Я свёл три донесения разведки: снова отмечены единицы, которые в январе числились повреждёнными. Из этого ещё нельзя вывести полный срок ремонта, но молча оставлять их мёртвыми на карте нельзя.

Он произносит это и сам, кажется, впервые слышит, что сказал.

Литвинов поднимает карандаш.

— Товарищ капитан третьего ранга, — говорит он. — Повторите, пожалуйста.

— Повреждённые суда возвращаются в перевозки быстрее, чем должны, — говорит Черемис.

— Спасибо, — говорит Литвинов и пишет это на листе, прямо рядом с прямоугольником дока, и обводит рамкой.

*

В час ночи я звоню в Черницы, потому что там в это время мой полк работает без меня.

Это, если честно, худшая часть всей затеи, и Гордеев это знал, когда ставил условие. Он не сказал: думай двое суток. Он сказал: думай двое суток и не снимай людей с работы. То есть пока я тут раскладываю карточки с датами, шесть моих машин уходят на Псков, и ведёт их Зорин, и всё, что я могу, — это стоять в коридоре у телефонного аппарата и ждать соединения.

Телефон дают в штабной комнате дежурного, аппарат старый, с трубкой на шнуре, и слышно так, будто говорят из бочки.

— Зорин.

— Это я. Как?

— Ушли все шесть в двадцать два десять, — говорит Зорин. — Погода по маршруту как давали. Вернулись пять.

У меня внутри что-то делает короткий оборот.

— Шестая?

— Шестая села на запасном. Экипаж живой. Мальцев.

— Что у него?

— Зенитка на отходе, — говорит Зорин. — Пробило масляный на правом. Он его выключил, дотянул на левом до запасного и сел. Радист ранен в бедро, перевязан, его увезли в госпиталь. Остальные целы.

— Машина?

— Машина стоит. Плешаков утром поедет с двумя людьми.

Я стою с трубкой у уха и смотрю на выщербленную стену.

Час ноль пять. Если бы я был там, я бы сейчас стоял на полосе и слушал воздух. Толку от этого не было бы никакого — Мальцев всё равно сел бы там, где сел, а радисту всё равно понадобился бы госпиталь, — но я бы стоял.

— Зорин.

— Слушаю.

— Ты в докладе про шестую как пишешь?

— Так и пишу, — говорит он. — «Повреждение зенитным огнём на отходе, посадка на запасном, экипаж жив, машина требует замены мотора».

— Хорошо.

— И ещё одно, — говорит Зорин, и по паузе я слышу, что это он оставил на конец нарочно. — У меня Кривцов вернулся с бомбами.

— Почему?

— Потому что не опознал.

Я сажусь на подоконник.