Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 12 (страница 13)

Приходят четверо.

Капитан-лейтенант Ивашов, минная служба: невысокий, с обветренным лицом и привычкой во время разговора чертить ногтем по любой поверхности. Он приносит два рулона и деревянный ящик с картонными карточками.

Капитан третьего ранга Черемис, дивизион подводных лодок: длинный, сухой, с тяжёлыми веками и той медленной речью, которая у подводников, как я потом пойму, не от характера, а от привычки говорить так, чтобы с первого раза.

Старший лейтенант Кулешов, дешифровщик воздушной разведки: молодой, в очках, с двумя папками снимков и с явным ощущением, что его позвали не по адресу.

Глава 4

И разведчик в чёрном, который был на совещании и который представляется просто:

— Никольский. Разведотдел.

Литвинов раскладывает нашу основу — большой лист порта, склеенный из трёх, — и кладёт рядом свои карандаши.

— Значит так, товарищи, — говорю я. — Прежде чем начнём. У меня одна просьба, и от неё будет зависеть всё остальное.

— Слушаем.

— Каждый значок, который вы сегодня поставите на этот лист, — говорю я, — вы подпишете датой.

Пауза.

— Датой чего? — спрашивает Ивашов.

— Датой наблюдения, — говорю я. — Не датой донесения, не датой, когда вам это передали. Датой, когда это видели глазами, прибором или с воздуха.

— А если я не знаю точной? — говорит Никольский.

— Тогда пишите месяц. А если не знаете месяца — пишите «до». «До января».

Черемис пока не водит лодки к Либаве: их держит закрытый выход из Финского залива. Он здесь именно затем, чтобы подготовить будущие позиции и сразу отсечь обещания, которые флот сейчас выполнить не может.

Черемис медленно поднимает веки.

— А зачем? — спрашивает он.

— Затем, — говорю я, — что я вчера полтора часа смотрел на схему участка номер три и в конце понял, что смотрю не на порт.

— А на что?

— На три порта, — говорю я. — Нарисованных в одном месте.

Я подхожу к стене, где висит их схема.

— Вот батареи, — говорю я. — Часть из них я нашёл в сводке за октябрь. Вот боновые заграждения — это, если я правильно понял, январь. Вот отметки о судоремонте — тут вообще нет даты, значок стоит с пометкой «по данным опроса». А вот фарватер, и он свежий, потому что его чистили в марте.

Я поворачиваюсь.

— И всё это нарисовано одним цветом, в одном масштабе, на одном листе. И человек, который на это смотрит, думает, что видит порт. А видит он октябрь, январь и март, наложенные друг на друга.

Ивашов первым ставит на стол свой ящик с карточками.

— У меня по каждой постановке дата есть, — говорит он. — И глубина есть.

— Давайте с вас.

Дальше идёт то, из-за чего я, собственно, и просил эти двое суток.

Ивашов выкладывает своё, и его знание — самое твёрдое из всех, потому что минёр знает не то, что он видел, а то, что он сам положил. Он показывает, где стоят наши постановки, где чужие, где фарватер, который они чистят, и где то, что они называют «прибрежным проходом», а он называет «щелью, куда нормальное судно не пойдёт, а мелкое пойдёт».

Черемис слушает и один раз перебивает:

— Восемнадцать метров?

— На внешнем рейде восемнадцать, — говорит Ивашов. — У внешнего края больше.

— Тогда я туда не пойду, — говорит Черемис. — Мне под этим боном лежать негде.

— Я вам и не предлагаю, — говорит Ивашов. — Узость у самых ворот отдельно, там другие глубины. Я сейчас показываю внешний путь.

Кулешов выкладывает снимки, и вот тут начинается то, чего я ждал и чего немного боялся.

Его материал красивый. Это хорошие снимки, чёткие, со тенями, и на них видно всё: причалы, портовые краны, вагоны, суда у стенки. И он выкладывает их как человек, который две недели над ними сидел и знает каждый квадрат.

— Вот, — говорит он. — Вот у второго причала транспорт. Судя по размеру — тысяч на шесть. Вот, на снимке от девятого, он у стенки, идёт погрузка: видите, краны в работе, на причале штабеля. На снимке от четырнадцатого он там же.

— Готов к выходу? — спрашивает Мещеряков, который пришёл через час после начала и сел в углу.

— Судя по погрузке — да, — говорит Кулешов.

— Нет, — говорит Черемис.

Все поворачиваются.

Он неторопливо тянется через стол, берёт снимок от четырнадцатого и держит его на вытянутой руке, потому что вблизи, видимо, уже не видит.

— Он не готов к выходу, — говорит Черемис. — Он в ремонте.

— С чего вы взяли? — говорит Кулешов, и в голосе у него та обида, которая бывает у специалиста, когда в его область влезает чужой.

— С того, что у него с правого борта стоит лихтер, — говорит Черемис. — Вот. А у лихтера на палубе — что?

— Не знаю. Какие-то...

— Это баллоны, — говорит Черемис. — И шланги. Если у судна у борта стоит лихтер с баллонами и шлангами и там же люди на лесах, то это не погрузка, это сварка. И вот сюда посмотрите. — Он ведёт ногтем. — Кормовая часть. Тут у него не так стоит.

— Как «не так»?

— Он на ровный киль не сидит, — говорит Черемис. — Он корму притопил, чуть-чуть. Так делают, когда работают в носовой части у воды.

В комнате становится тихо.

Кулешов берёт лупу и долго смотрит.

— Не могу подтвердить, — говорит он наконец, и я про себя ставлю ему за эту фразу высокую оценку. — Лихтер вижу. Что на палубе — не разберу. Что корма притоплена, вижу теперь, когда сказали, а сам не заметил, потому что у меня нет ватерлинии для сравнения.

Я подвигаю Кулешову карандаш.

— То есть ваше «готов к выходу» пока только предположение?

— То есть моё «готов к выходу» — это моё предположение, — говорит Кулешов. — По погрузке.

— Ставьте на лист как предположение, — говорю я. — С датой.

— Товарищ подполковник, — говорит Мещеряков из угла. — Вы сейчас сами себе портите цель.

— Порчу, — соглашаюсь я.

— У вас был транспорт у второго причала. Хорошая, крупная, стоящая цель. А теперь у вас на листе написано, что это, может быть, ремонтирующееся судно.

— Именно, — говорю я. — И это лучше, чем если бы я узнал об этом на разборе после вылета.

Никольский, молчавший почти всё время, вдруг говорит:

— Я, пожалуй, добавлю, раз пошло такое дело.

— Добавляйте.