Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 12 (страница 12)

Прямоугольник аккуратный, накрывающий примерно половину портовой территории, и в углу подписано: «уч. № 3».

— Вашему полку, — говорит Мещеряков, — предлагается ночная работа по этому участку. С учётом дальности — сокращённая загрузка, две-три машины по площади участка за ночь, дальше по обстановке. Мы включаем вас в расписание с двадцатого.

Я смотрю на прямоугольник.

Он красивый. Он идеально удобный: у него есть границы, у него есть номер, его можно разделить между тремя частями и потом отчитаться, что участок номер три отработан столько-то раз.

— Вопрос, — говорю я.

— Прошу.

— Какую перевозку должен прекратить результат?

Мещеряков поднимает голову.

— Простите?

— У нас задача — нарушить перевозки, — говорю я. — Я спрашиваю, какую именно перевозку должен прекратить удар по участку номер три. Что должно не приехать или не уехать.

И тут происходит то, чего я, признаться, не ожидал в таком виде.

Мне отвечают трое. Одновременно.

— Подвоз боеприпасов и горючего, — говорит подполковник интендантской службы, сидящий у окна. — По нашим данным, через Либаву идёт основная масса снабжения для группировки.

— Переброска войск, — говорит одновременно с ним человек в чёрном, разведчик. — Нам важнее не грузы, а живая сила. Они возят пополнение морем, потому что по железной дороге не успевают.

— Ослабление корабельной охраны, — говорит третий, и говорит громче остальных, потому что привык говорить на ветру. — Мне нужно, чтобы у них стало меньше тральщиков и меньше сторожевиков, потому что мои лодки из позиций выйти не могут.

Они замолкают и смотрят друг на друга.

Мещеряков смотрит в свою папку.

— Все три задачи, — говорит он, — решаются нарушением работы порта.

— Товарищ капитан третьего ранга, — говорю я. — Вы сейчас сказали замечательную вещь, и я её запомню. Но давайте я скажу, что я услышал. Трём разным службам нужны три разных результата, и каждая из них попросила у вас один и тот же прямоугольник.

Кто-то в углу хмыкает.

— И что вы предлагаете? — говорит Мещеряков без всякого раздражения, и это делает его в моих глазах серьёзным противником. — Учтите, я не спорю с вами. Я вас включаю в расписание. У меня в расписании двадцать первое число, у меня наряд сил, и мне его подписывать сегодня.

— Я предлагаю не отказ, — говорю я. — Я полечу по любой поставленной цели, и если завтра будет приказ на участок номер три, мы отработаем участок номер три. Я прошу другого. Дайте мне короткий срок и дайте мне ваши данные.

— Какие?

— Все, — говорю я. — Минёров, подводников, воздушной разведки. Мне нужно понять, какие выходы у порта работают сейчас и где у них ремонт. Потому что склады они восстановят или перенесут, а выход из порта они не перенесут никуда.

За моей спиной открывается дверь.

— Это Иванов? — говорит голос.

Я оборачиваюсь.

В дверях стоит полковник — грузный, седой на висках, с папкой под мышкой и с тем особенным выражением лица, которое бывает у людей, три года просидевших в штабах и не забывших, как выглядит человек с фронта.

Мне требуется, наверное, полторы секунды.

— Товарищ полковник, — говорю я и встаю.

— Сиди, — говорит Гордеев. — Сиди, сиди. Ты чего встал-то, я тебе не бог.

Он проходит к столу, кладёт свою папку и садится напротив меня, и мы оба секунду смотрим друг на друга.

Последний раз я видел его в сентябре сорок первого, на Кагуле, в ночь, когда я отдал ему лист с островом и уходил старшим последней группы. Он был капитаном и стоял по колено в грязи у командного пункта. Сейчас он полковник, заместитель начальника штаба по оперативной части, и у него под ногтями нет земли.

— Ну ты растолстел, — говорит он.

— Никак нет.

— Растолстел, — повторяет Гордеев с удовольствием. — Ты в сорок первом был как палка. Мещеряков, о чём спорите?

— Товарищ подполковник считает, что участок номер три — не цель, — говорит Мещеряков.

— Он не считает, — говорит Гордеев. — Он уже понял, что не цель, и теперь выпрашивает у тебя время, чтобы это доказать. Я его знаю, я с ним на острове воевал до самого ухода. Иванов, сколько тебе надо?

— Двое суток, — говорю я.

— Сутки.

— Товарищ полковник, за сутки я не соберу службы за один стол.

— За сутки не соберёшь, — соглашается Гордеев. — А за двое соберёшь и начнёшь там жить. Я тебя знаю: ты потом придёшь и скажешь, что нужны ещё двое, потому что появилось новое обстоятельство.

Он говорит это без насмешки и в самое больное место, потому что так и есть.

— Тогда давайте так, — говорю я. — Двое суток. И условие: если через двое суток я приношу вам не решение, а рассуждение, — включайте меня в расписание по участку номер три без разговоров, и я не пикну.

Гордеев смотрит на меня.

— Записать? — спрашивает Мещеряков.

— Запиши, — говорит Гордеев. — Он потом сам себя этой бумажкой и выпорет, он это любит.

Он берёт свою папку и встаёт.

— И, Иванов. Своё расписание ты не бросаешь.

— Понял.

— То есть эти двое суток твой полк работает по тому, что ему уже задано, — говорит Гордеев. — Две ночи, наряд сил как подписан. Думай сколько хочешь, но людей с работы не снимай.

— Так и планировал.

— Знаю, — говорит он. — Потому и сказал.

У двери он оглядывается и зовёт меня на два слова в коридор. Я подхожу, оставляя за спиной продолжающийся разговор у карты.

— И ещё. У меня твоя карта.

Я поднимаю голову.

— Лист Эзеля, — говорит Гордеев. — Который ты мне на Кагуле отдал. Он у меня.

Я смотрю на его папку, уже не слыша сквозь дверь Мещерякова.

— Всё это время?

— Всё это время, — говорит он. — Два штаба переезжал, а он у меня в папке лежит. Я его даже подшивать не стал, он так и лежит, сложенный вчетверо.

— Товарищ полковник...

— Не сейчас, — говорит Гордеев. — Вот когда у тебя будет задача, а не разговоры, тогда и получишь.

И выходит.

*

Стол мне дают на вторые сутки, и это не стол, а бильярдный: он стоит в бывшем клубе, сукно с него не снимали, и нам его накрыли листами картона.