Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 12 (страница 11)

— Что это?

— Это фамилии. — Она пододвигает лист. — Три человека на Балтике, к которым можно обращаться. Один в госпитале в Ораниенбауме, двое в санитарном отделе. Я им написала, они знают, что вы придёте.

— Лидия Андреевна.

— Что.

— Вы им написали обо мне или о полке?

— О полке, — говорит она. — О вас отправила отдельное письмо. Его вам не покажу.

Я смеюсь.

— Не смейтесь, — говорит она. — Там написано, что командир полка скрывает нагрузку и что ему нельзя верить, когда он говорит «я в порядке». Это медицинское сведение, а не сплетня.

Мы сидим минуту молча.

Три года. Кагул, вода, ящики, ночь на причале, Ладога, стол в землянке, и вот теперь кабинет с настоящим столом, и я ухожу.

— Вы остаётесь, — говорю я.

— Я остаюсь, — говорит она. — У меня тут госпитальная сеть, которую я два года собирала, и я её не понесу за вами в чемодане.

— Я и не предлагаю.

— Знаю. — Она снова берёт перо. — Вы вообще никогда не предлагали, и за это вам отдельное спасибо.

*

Анна Петровна меня не провожает. Она в это время кормит вторую смену и, по своему обыкновению, разговаривает со мной, не прекращая раздавать.

— Значит, уходите.

— Уходим.

— Кухню кому?

— Северным. Мы её и получили от них.

— Правильно, — говорит она и стучит черпаком по краю бачка. — А посылки я вам буду отправлять с попутными.

— Анна Петровна, там до нас неблизко.

— Так и я не пешком пойду, — говорит она. — Летают же ваши туда-сюда. Вот с ними и буду. Не спорьте, товарищ подполковник, у вас в день переезда без меня споров хватает.

*

Перелёт занимает три часа с небольшим, и последние двадцать минут я смотрю вниз и узнаю то, чего узнавать не собирался.

Вода.

Не река, не Ладога, не Дон с его лиманами. Балтийская вода — серая, плоская, с той особенной мелкой рябью, которая с высоты выглядит как шкура.

Я три года летал над всем, над чем можно летать в этой стране, и совершенно забыл, что это со мной сделает.

Внизу проходит берег: сосны, валуны, песчаная полоса, и за ней та самая шкура до горизонта. Слева, далеко, в дымке — острова, которых мне отсюда не видно и о которых я всё равно думаю.

В наушниках щёлкает внутренняя связь.

— Командир, — говорит Литвинов из передней кабины. — Ты сейчас о чём думаешь?

— С чего ты взял, что я о чём-то думаю?

— Ты держишь на два градуса правее.

Я поправляю курс, придерживая педаль: колено ещё помнит тряску на разбеге.

— Об Эзеле, — говорю я.

— Я тоже, — говорит Литвинов. — И я тебе сразу скажу одну вещь, чтобы ты потом не удивлялся, когда её скажу при штабе.

— Говори.

— Мы с тобой оттуда ушли в сентябре сорок первого. — Он говорит это ровно, своим писарским голосом, которым читает служебное. — Всё, что мы знаем про те острова, мы знаем на сентябрь сорок первого. Это два с половиной года. За два с половиной года мы с тобой три раза меняли всё в собственном полку.

— Я понял.

— Ты не понял, — говорит Литвинов. — Ты сейчас снизишься и будешь смотреть на воду. Я про это и говорю.

Черницы оказываются хуже, чем я думал, и лучше, чем боялся.

Площадка на песчаном взлобке, в трёх километрах от берега, среди сосняка. Полоса — металлические полосы, положенные поверх грунта, и по ним при посадке идёт такой звук, будто мы едем по железнодорожному мосту. Землянки есть, но мало. Столовая — брезент на жердях. Вода — в бочках, которые возят из деревни.

Зато сосны.

Сосны — это то, о чём на Дону мечтали: они прячут стоянки лучше любой сетки, и под ними сухо.

Плешаков вылезает из машины, оглядывается, нюхает воздух и говорит первое:

— Грунт песок. Значит, ямы копать легко, а машину с места сдвинуть тяжело.

Второе он говорит через полчаса, стоя у края полосы:

— И вот это железо надо перекладывать. Тут у них два стыка расходятся, и колесо на них бьёт.

На второй день Тимка приходит с узла связи с раскрытым блокнотом и уже недоволен.

— Товарищ подполковник, — говорит он, подходя с блокнотом. — Тут в сети четыре хозяина.

— В смысле?

— В смысле, что у флота своя сеть, у флотской авиации своя, у постов наблюдения своя и ещё есть общая. И они друг друга слушают через одного.

— И что?

— И то, что если нам понадобится передать что-нибудь флоту, — говорит Тимка, — оно пойдёт не по прямой, а через два узла. И я пока не знаю, сколько это займёт.

Я откладываю опись.

— Измерь по пробному сообщению. И принеси мне, на каком узле оно задержалось, — говорю я. — С этим поеду к морякам.

Он говорит это на второй день после прибытия, и это, как выяснится через неделю, самое важное, что кто-либо сказал мне за весь месяц.

*

В морской штаб я еду на третий день, и по дороге понимаю, что не был в таком помещении никогда.

Это каменное здание с широкой лестницей, по которой ходят люди в чёрном, и в этом чёрном я со своим полевым цветом выгляжу как человек, зашедший с поля в контору. На стенах — карты, но карты не такие, как у нас: у нас карта — это земля с высотами, а у них карта — это вода с глубинами, и на ней всё главное написано цифрами.

Меня ведут в оперативный отдел, и там уже сидят человек восемь.

— Подполковник Иванов, — говорю я.

— Садитесь, — говорит невысокий капитан третьего ранга с аккуратным пробором и папкой, разложенной так, как раскладывает человек, у которого сегодня четвёртое такое совещание. — Мещеряков, планирование. Введу вас в обстановку.

Он вводит хорошо: коротко, по пунктам, без лишнего. Общая задача: нарушить морские перевозки противника в юго-восточной части Балтики. Основной порт снабжения — Либава. Объекты: портовые районы, склады, судоремонт.

Потом он разворачивает схему, и на схеме нарисован прямоугольник.