Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 12 (страница 16)

Пауза.

— Ничего, — говорит Мещеряков.

— И что из этого не даст повреждённому судну вернуться в перевозки?

— Тоже ничего, — говорит он. — Док не в участке.

— Он вообще-то на границе, — говорит Кулешов.

— На границе — значит, не в участке, — говорит Мещеряков, и я вижу, что он это говорит уже не как планировщик, а как человек, которому стало интересно.

*

Инженера приводят после обеда, и приводит его сам Гордеев.

— Иванов, — говорит он с порога, — я слышал, ты хочешь топить док.

— Я хочу его остановить.

— Это ты сейчас так говоришь, — говорит Гордеев. — А в донесении напишешь «потоплен». Вот, знакомься: инженер-капитан второго ранга Гурьев. Он двадцать лет доки строит и чинит. Гурьев, скажи ему.

Гурьев — пожилой, с портфелем и с той неторопливой основательностью, которая бывает у людей, работавших с очень большими вещами.

Он подходит к листу, смотрит на прямоугольник дока, потом на меня.

— Какая у вас бомба? — спрашивает он.

— В основном сотки и двести пятидесятки. По дальности — сокращённая загрузка.

— Так, — говорит Гурьев. — Тогда слушайте.

Он ставит портфель.

— Плавучий док — это железный ящик, — говорит он. — Понтон, на нём две башни-стенки. Внутри он разделён на отсеки. У среднего дока таких отсеков может быть двадцать, тридцать, сорок. Каждый — отдельный.

— То есть?

— То есть потопления вы себе не гарантируете, — говорит Гурьев. — Вы можете пробить ему три отсека, пять, восемь. Он сядет глубже, накренится, у него начнутся неприятности с прочностью. Но он не утонет, потому что тонуть ему нечем: в нём воздух в тридцати коробках, и половина из них останется целой.

— А если попасть в стенку?

— В башню? — Гурьев чуть улыбается. — Пробьёте башню — испортите ему кран, лебёдки, помещения. Он может сохранить плавучесть.

— Хорошо, — говорю я. — Значит, в донесении не будет слова «потоплен».

— И слова «уничтожен» тоже не будет, — говорит Гурьев.

— Согласен.

— И бессрочного «выведен из строя», — говорит Гурьев, — потому что док, простоявший год у стенки с пробитыми отсеками, — это док, который через год откачают и он будет работать.

Гордеев у края стола негромко говорит:

— Гурьев, ты у него сейчас всю задачу отнимешь.

— Не отниму, — говорит Гурьев. — Я ему отнимаю слова. Задача у него как раз останется, если он её правильно назовёт.

Он поворачивается ко мне.

— Скажите, вам что нужно: чтобы док перестал существовать или чтобы он не уехал?

И вот это тот самый вопрос, ради которого стоило три дня сидеть в чужом штабе.

Глава 5

— Чтобы он не уехал, — говорю я. — И, если повезёт, чтобы он застрял в воротах.

Гурьев кивает так, будто я сдал экзамен.

— Тогда вам нужны не его отсеки, — говорит он. — Вам нужно его обслуживание и его положение.

— Разъясните.

— Док не имеет хода, — говорит Гурьев. — Совсем. Это кусок железа с огромной парусностью: две высокие стенки, ветер в них берёт, как в парус. Его тащат буксирами: один ведущий на длинном тросе впереди, остальные по бортам и с кормы, и они не тянут, они держат. Понимаете?

— Держат от разворота.

— Держат от разворота, — говорит Гурьев. — В открытом море это ещё терпимо. А в канале между молами у вас габарит. Там от стенки дока до кромки мола — считанные метры. И если у вас пропадает буксир, который держит корму, док начинает разворачиваться. Он не останавливается: он идёт по инерции и одновременно разворачивается.

— И?

— И садится в проход поперёк, — говорит Гурьев. — И вот это, товарищ подполковник, будет очень надолго. Потому что снять его оттуда — это работа не на неделю. Тут вам нужны будут и буксиры, и водолазы, и хорошая погода, и, главное, надо будет чем-то отжимать его с мели, а он тяжёлый и сидит.

В комнате несколько секунд никто ничего не говорит.

— Значит, буксиры, — говорю я.

— Буксиры и время, — говорит Гурьев. — А ещё три вещи, которых у вас на листе нет и без которых вы точного плана не построите.

— Называйте.

— Глубина в проходе и его фактическая осадка, — говорит Гурьев. — Откачанный док сидит меньше, но он всё равно не щепка. Второе: сколько у них буксиров и какие. Четыре по снимку — это четыре в кадре. Может быть шестой, который стоял за сараем.

— Третье?

— Третье — уровень, — говорит Гурьев. — У нас тут не океан, прилива нет. Но в Балтике ветер гоняет воду. При устойчивом западном её нагоняет, при восточном сгоняет, и разница бывает до полуметра и больше. Полметра для дока в канале — это очень много.

— То есть погоду они будут выбирать.

— Они её уже выбирают, — говорит Гурьев. — Они не пойдут при свежем ветре: у них парусность. Они пойдут при тихой погоде и при подходящем уровне. И, если начальник порта не дурак, пойдут в темноте.

— Он не дурак, — говорю я.

— Тогда у вас, — говорит Гурьев, — очень узкая работа. Вам надо оказаться над воротами в тот час, который выберут они.

*

А вечером на меня наваливается интендант, и это оказывается самый трудный спор недели, потому что он единственный, в котором я не уверен до конца.

Подполковник Шубин сидит в штабе тыла, и он приходит сам, с папкой, в которой лежат ведомости.

— Товарищ подполковник, — говорит он, — я вас послушал на совещании и всё понял. Только вы мне объясните одну вещь.

— Слушаю.

— Вот вы сейчас будете ловить железный ящик. Хорошо. А я вам покажу цифры.

Он раскладывает ведомости, и цифры у него настоящие: столько-то тонн боеприпасов, столько-то горючего, столько-то по неделям, с оценками.

— Вот это идёт через Либаву, — говорит Шубин. — И приходит это туда не морем, а по железной дороге. Вот сюда, в порт, на третий и четвёртый причалы. Через железнодорожный выход. Вы сами мне два дня назад это доказывали.

— Доказывал.

— Тогда почему выход из порта — ворота, а не рельсы? — говорит Шубин. — Разбейте им горловину железнодорожного подхода к порту, и у них на причалах будет пусто. Это ваша же логика, товарищ подполковник. Я её от вас и взял.

И вот тут я на минуту становлюсь абсолютно честно неправ.

Потому что он прав в логике. Он взял мой же способ думать и применил его правильно, и если бы у меня было двадцать ночей и триста километров дальности, я бы сейчас с ним согласился и занялся рельсами.