Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 12 (страница 17)

— Литвинов, — говорю я. — Иди сюда.

Литвинов приходит с листом.

— Товарищ подполковник Шубин предлагает железнодорожный выход, — говорю я. — Посчитай вслух, и считай не в мою пользу.

Литвинов садится.

— Считаю не в вашу пользу, — говорит он. — Железнодорожный выход портового узла — это хорошая функциональная цель. Мы такие уже делали, и мы знаем, как это работает: горловина, водоснабжение, подвод материала. Тут то же самое.

— И?

— И у этой цели есть свойство, которое нам сегодня не подходит, — говорит Литвинов. — Её восстанавливают. Быстро. Не потому, что мы плохо работаем, а потому что это рельсы.

— Значит, ходить чаще, — говорит Шубин.

— Значит, ходить чаще, — соглашается Литвинов. — И вот тут считаем. Дальность до Либавы от Черниц такая, что мы идём с сокращённой загрузкой. Это раз. Ночь у нас укорачивается, и к концу мая работать там будем уже в сумерках или не будем совсем. Это два. Наряд у нас не двадцать машин в ночь, а шесть-восемь, потому что остальные в этот момент или в ремонте, или на другой задаче. Это три.

Он поднимает голову.

— Товарищ подполковник, чтобы держать железнодорожный выход закрытым, нам надо ходить туда через ночь весь май. У нас на это нет ни ночей, ни машин, ни горючего. Мы сможем закрыть его на сутки, потом ещё раз на сутки, и на этом кончимся.

— А ворота?

— А ворота — это один раз, — говорит Литвинов. — Один раз, в один час, и после этого порт не работает не сутки.

Шубин смотрит на свои ведомости.

— То есть вы выбираете ворота не потому, что они важнее, — говорит он медленно, — а потому, что вы их можете.

— Именно, — говорю я.

Он поднимает глаза.

— Это честно, — говорит он.

— Товарищ подполковник, — говорю я. — Но у меня к вам предложение, и оно вам, может быть, понравится больше моего отказа.

— Ну?

— Железнодорожный выход надо бить, — говорю я. — Вы правы. Только не мной.

Мещеряков, который весь этот разговор просидел в углу молча, вдруг поднимает голову.

— Поясните, — говорит он.

— У вас в расписании, — говорю я, — есть части, которым до Либавы гораздо дальше, чем мне, и есть те, кому ближе. У меня дальность большая и загрузка маленькая. У фронтовой авиации наоборот: им не дотянуть до порта ночью и сидеть там час, зато у них есть машины, которым до железнодорожного узла в глубине — обычная работа, и они могут ходить туда через сутки и возить нормальный вес.

— То есть вы предлагаете отдать цель.

— Я предлагаю отдать цель тому, у кого она получится, — говорю я. — И это, между нами, освободит вам мою строчку в расписании.

Мещеряков берёт карандаш.

Вот это тот момент, которого я ждал третий день, и он наступил не из-за моего красноречия. Он наступил потому, что человеку с расписанием впервые предложили не спор, а заполненную клетку.

— Вы понимаете, что если я так сделаю, — говорит он, — то за железнодорожный выход мне будут докладывать другие, а за ворота — вы один?

— Понимаю.

— И что если у вас не выйдет, вы останетесь с пустой строкой за май?

— Понимаю.

— Хорошо, — говорит Мещеряков и пишет. — Тогда я вас из участка номер три вынимаю и ставлю на отдельную задачу. И вот теперь, товарищ подполковник, я вам не завидую.

— Почему?

— Потому что вы у меня теперь единственный, — говорит он, — кто отчитывается не количеством вылетов.

Шубин собирает свои ведомости и уже у дверей говорит:

— А если у них док уйдёт до вас?

— Тогда я приду к вам и попрошу железнодорожный выход, — говорю я. — И вы мне его не дадите, потому что уже отдадите другим.

— Дам, — говорит Шубин. — Вторую очередь дам.

*

Моряки собираются на следующий день, и это уже не разговор специалистов. Это торг.

Их четверо. Капитан первого ранга Вьюгин из оперативного отдела — сухой, вежливый, с тем видом, который у старших моряков означает, что он всё уже решил, но послушает. Черемис. Ивашов. И капитан-лейтенант Дробыш, командир дивизиона торпедных катеров, — молодой, коротко стриженый, с обветренным до кирпичного цвета лицом и с манерой сидеть так, будто его сейчас позовут бежать.

Дробыш начинает первым и начинает грубо.

— Товарищ подполковник, — говорит он. — Я вас послушал и хочу сказать прямо: мне ваш док не нужен.

— Слушаю.

— У меня катера. — Он кладёт на стол кулак. — В доступной мне части Финского залива идут их конвои, и у меня есть точки, где я их могу взять. А вы пока рисуете Либаву, до которой моим катерам ещё надо получить путь и базу. Мне нужно, чтобы ваши бомбардировщики шли по конвоям, которые уже вышли. По транспортам в море. Вот это — перевозки. А железный ящик в бассейне — это ваша фантазия.

— Дробыш, — говорит Вьюгин негромко.

— Товарищ капитан первого ранга, я по существу, — говорит Дробыш. — Я не про фантазию, я про то, что нас просят ждать. Меня просят держать дивизион в готовности неизвестно сколько, потому что, может быть, когда-нибудь они потащат док, и тогда, может быть, авиация сорвёт буксировку, и тогда, может быть, кто-то выйдет, и я его, может быть, встречу.

Он поднимает глаза.

— Это четыре «может быть», — говорит он. — А у меня люди и моторесурс.

Он прав.

Это надо сказать себе честно и сразу: он абсолютно прав, и если я сейчас начну ему объяснять про функции и узкие места, я его потеряю.

— Согласен, — говорю я.

Дробыш замолкает.

— Четыре «может быть» — это много, — говорю я. — Давайте я уберу два.

— Убирайте.

— Первое, — говорю я. — Я не прошу вас ждать неизвестно сколько. Мне самому нельзя ждать неизвестно сколько, и вот почему.

Я показываю на календарь на стене клуба, — обычный, отрывной.

— У меня кончается ночь, — говорю я.

Вьюгин чуть поднимает брови.

— Поясните.

— Мы летаем в темноте, — говорю я. — Дальность до Либавы такая, что нам нужна темнота на весь путь: подход, работа, отход. Сейчас апрель, у меня темноты хватает. В мае её станет меньше. К середине июня у меня над целью будут сумерки, а над морем на обратном пути — почти день.

— И что тогда?

— А тогда я пойду туда всё равно, если будет приказ, — говорю я. — И потеряю людей. Поэтому мне нужно, чтобы это случилось в мае. Мне нужно даже сильнее, чем вам.

Дробыш смотрит на меня уже иначе.