Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 10 (страница 7)

Зорин проверяет порядок выхода и проверяет злобно, как умеет. Он заставляет Гриценко трижды повторить, откуда тот берёт свою поправку, и на третий раз Гриценко начинает путаться и злиться.

— Товарищ старший лейтенант, — говорит он, — я же не первый раз.

— Первый, — говорит Зорин. — На этом поле — первый. И ветер здесь надо заново проверить на первом надёжном ориентире, и посадочных ориентиров у тебя тут два, а не шесть.

Я стою в стороне и не вмешиваюсь, потому что Зорин прав, а ещё потому что моя роль сегодня другая.

— Соболь, — говорю я, когда осмотр закончен. — Я иду с вами.

Он мгновенно напрягается.

— Сяду у стрелка, — говорю я. — Шлемофон воткну. Разговаривать не буду вообще.

— Товарищ командир, — говорит Соболь осторожно, — а если…

— В расчёт и обычные решения не вмешиваюсь. При непосредственной опасности вмешаюсь, как обязан. А ошибки маршрута разбираем после посадки.

— Зачем тогда лететь?

— Чтобы слышать, — говорю я. — Мне нужно услышать, как у вас в кабине принимаются решения. Из землянки этого не слышно.

Кутепов уступает мне своё место с таким лицом, будто его выгоняют из дома. Я устраиваюсь, втыкаю шнур и сразу вспоминаю осенний перегон, когда после травмы колена возвращался на собственной машине пассажиром.

Тогда мне было унизительно.

Сейчас — нет. Разница, оказывается, в том, кто принял решение.

Взлетают они хорошо.

Первые двадцать минут я слушаю образцовый экипаж: доклады короткие, Гриценко даёт курс, Соболь подтверждает, радист из верхней кабины докладывает обстановку. Всё как на разборе.

На двадцать третьей минуте у Гриценко меняется голос.

Он не говорит ничего тревожного. Он просто перестаёт докладывать так же часто, и в паузах слышно, как он там возится.

Проходит ещё три минуты.

— Командир, — говорит он наконец. — Проверь курс.

— На курсе.

— На курсе, но… — Пауза. — Командир, у нас снос больше расчётного. Я его взял по данным метео, а он больше.

— Насколько?

— Сейчас… — Ещё пауза, длинная, и в ней слышно, как шуршит карта. — Градуса на четыре. Может, пять.

— Сколько мы с ним идём?

— Минут семь.

У меня в шлемофоне — их дыхание, и мне до боли в скулах хочется сказать одну фразу. Всего одну: «считай от последнего надёжного, не от расчётного». Гриценко сейчас будет считать от расчётной точки, которой у него уже нет.

Я молчу.

— Значит, мы правее, — говорит Соболь. — Насколько правее?

— Пять на семь минут… — Гриценко считает вслух, и слышно, как он сбивается. — Километра три. Три с половиной.

— Что делаем?

И вот здесь Гриценко делает то, ради чего я сюда залез.

— Командир, дай мне полторы минуты, — говорит он. — Я пересчитаю не от расчётной, а от последнего, что я видел точно. Я видел изгиб балки в двадцать один сорок четыре.

— Даю две, — говорит Соболь. — Держу курс. Считай.

Полторы минуты в кабине никто не говорит ни слова. Я сижу на месте стрелка, смотрю в темноту и чувствую, как у меня отпускает между лопатками.

— Есть, — говорит Гриценко. — Курс левее на шесть. Выход на ориентир будет позже расчётного на три минуты. Три минуты, командир, я их не отыграю без превышения режима.

— И не надо, — говорит Соболь. — Пойдём с опозданием. Я доложу.

На ориентир они выходят с опозданием на две минуты пятьдесят.

Разбор мы делаем сразу после посадки, на стоянке. Дёмин, Пшеничный и Кутепов ждали у рулёжки и подходят к фонарю Зорина.

Зорин начинает с очевидного:

— Ты поправку на снос откуда брал?

— С метеосводки.

— А проверял по чему?

— Не проверял, — говорит Гриценко.

— Вот отсюда и три минуты, — говорит Зорин.

— Стой, — говорю я. — Про три минуты я хочу подробнее. Гриценко, ты думаешь, за что тебя сейчас ругают?

— За снос.

— Нет. Снос ты взял неправильно, это ошибка, за неё в другой раз будешь переделывать расчёт трижды. Ругают тебя не за это.

Он смотрит непонимающе.

— За семь минут, — говорю я. — Ты заметил несоответствие не сразу. Сколько ты сидел с ощущением, что что-то не так, прежде чем сказать вслух?

Гриценко краснеет.

— Минуты три, — говорит он. — Может, четыре.

— Почему молчал?

— Хотел сначала убедиться. Чтобы не сказать ерунду.

— Вот, — говорю я. — Вот это главное сегодня. Дёмин, Пшеничный, Соболь — слушайте. Ошибку в расчёте делает каждый, и её можно исправить. А четыре минуты молчания исправить нельзя: они уже потрачены.

Соболь говорит, глядя в землю:

— Я тоже виноват. Я слышал, что он возится, и не спросил.

— Правильно, что сказал. Теперь считаем дальше. — Я поворачиваюсь к остальным. — Сегодня вы опоздали на три минуты в учебном полёте. Скажите мне: во что это обойдётся, если так же опоздает один экипаж из четырёх, которые должны прийти на три разных площадки в одну и ту же минуту?

Пшеничный отвечает первым, и по его лицу видно, что он понял это не сейчас, а ещё на земле, услышав доклад Соболя о задержке.

Глава 3

— Первые двое разбудят всех, — говорит он. — А третий придёт на уже проснувшийся аэродром.

— И?

— И третьему будет очень плохо, — говорит Пшеничный. — Потому что они успеют.

— Всё, — говорю я. — Разбор окончен. Гриценко, завтра переделаешь расчёт на все три варианта ветра. Не за наказание — за пользу.

Он кивает. Он не выглядит раздавленным, и это ровно то, что мне нужно.