Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 10 (страница 8)

Когда молодые расходятся, Литвинов, который всё это время стоял позади и слушал, говорит:

— Ты заметил, что они уже спорят твоими словами?

— Не моими. Своими.

— Своими, но по твоей схеме.

— Схема не моя, — говорю я. — Схема простая: сначала найди, чего не хватает, потом решай. Её придумали задолго до меня.

В штаб соединения я еду в пятницу, на полуторке, по дороге, которая после дождей превратилась в кашу, и трясусь два часа с листом молодых за пазухой.

В штабе — блиндаж, карта на всю стену, четыре телефона и запах мокрого сукна. Принимает меня подполковник Ратников, оперативный, человек с абсолютно серым от недосыпа лицом.

— Что у вас? — спрашивает он, не отрываясь от карты.

— Я по задаче на дальнее снабжение.

— Задача есть. — Он тычет карандашом. — Вот район. Работать по площадям, ночами, по возможности каждую ночь. У меня записано: воздействие на транспортные перевозки противника.

Вот здесь я не должен сделать ту ошибку, которую делал раз двадцать в прошлой жизни: сказать «это глупость».

— Товарищ подполковник, — говорю я. — Задачу принимаю. У меня просьба, и она не про отмену.

— Говорите.

— Назовите мне признак, по которому через неделю мы с вами поймём, сработало или нет.

Ратников наконец поднимает голову.

— В каком смысле?

— В прямом. Мы отработаем семь ночей по площадям. Сожжём семь боекомплектов и, допустим, не потеряем никого. Через неделю вы меня спросите: результат? Что я вам отвечу? «Бомбили в заданном районе»?

— Обычно так и отвечают.

— Поэтому я и спрашиваю, — говорю я. — Мне нужен признак, который можно проверить. Не для отчёта — для работы. Если признака нет, мы не узнаем, что делаем правильно, и будем повторять любую ерунду хоть месяц.

Ратников кладёт карандаш.

— Вы что-то принесли, — говорит он утвердительно.

Я достаю лист.

Он читает его минут пять, молча, ведя пальцем. На третьей колонке останавливается. На строчке «данных по третьему полю недостаточно» хмыкает.

— Кто писал?

— Два лётчика и два штурмана из моей эскадрильи. Молодые. Часть из них просит перевода: Дёмин в штурмовую, Пшеничный в ночную лёгкую авиацию.

Ратников поднимает брови.

— И вы им дали копаться в снимках?

— Я им дал задачу, на которую у нас с вами нет ответа, — говорю я. — И они за двое суток нашли зависимость. Утренние рейсы держатся на ночной работе. Ремонт сосредоточен и не рассредоточивается. Горючее одного узла обслуживает несколько стоянок.

— Это предположения.

— Это предположения с пределами, — говорю я. — Там, где они не знают, написано «неизвестно». Товарищ подполковник, я не прошу утверждать цель по этому листу. Я прошу доразведку.

Ратников встаёт и идёт к карте.

— Что вы хотите проверить?

— Три вещи. Первое: где у них сосредоточен ремонт. Второе: сколько полей завязано на один склад горючего. Третье: в какие часы ночью у них на площадках идёт работа. Это можно снять ночной съёмкой или установить наблюдением на рассвете.

— И потом?

— И потом я вам принесу не «район», а перечень точек с тем, что будет нарушено, — говорю я. — И вы сможете спросить с меня по этому перечню.

Ратников смотрит на карту. Долго.

— Гущина знаете? — спрашивает он наконец.

— Работали. Молодые уже разбирали с ним эти снимки; знают, чего недостаёт.

— Гущин пойдёт. — Он накрывает трубку одного из телефонов ладонью, но не снимает её и возвращает руку к карте. — Иванов, скажу прямо: у меня наверху требуют вылетов. Не результата — вылетов. Мне отчёт за неделю писать, и в нём должно быть число самолёто-вылетов, а не ваши три колонки.

— Я вам дам вылеты, — говорю я. — У меня всё равно только четыре готовых машины, и больше семи ночей подряд я летать не смогу физически. Но пусть эти вылеты будут туда, где мы потом сможем посмотреть.

— Ваши двадцатидвухлетние пусть готовят материалы для Гущина, — говорит Ратников. — Раз они это читали, пусть и укажут ему, что снимать.

— Есть.

— И, Иванов. — Он останавливает меня у двери. — Если ваш перечень окажется пустышкой, я вас не защищу. У меня не хватит на это ни времени, ни желания.

— Мне защита не нужна, — говорю я. — Мне нужна доразведка.

Задание Гущину пишут они.

Я привожу их к нему в субботу утром и говорю одну фразу:

— Вы читали снимки. Вы знаете, чего в них не хватает. Объясните человеку, который полетит, что снимать.

И ухожу в угол.

Первые десять минут выходит плохо — не потому, что они не знают, а потому, что говорят как на занятии.

— Нам нужно третье поле полностью, — говорит Дёмин. — С высоты, с перекрытием, чтобы видеть оба ангара и площадку.

— Полностью, — повторяет Гущин без выражения. — С какой высоты?

— С той, с какой видно.

— С двух тысяч мне видно всё, и с двух тысяч меня снимут первым же заходом истребителя, — говорит Гущин. — У них там пара дежурит с рассвета, я вчера смотрел сводку. Дальше.

Дёмин замолкает.

— Товарищ капитан, — говорит Пшеничный. — А что вы вообще можете сделать за один проход?

Гущин смотрит на него уже другими глазами.

— Один проход по прямой, — говорит он. — Двенадцать-четырнадцать снимков с перекрытием. Ширина полосы съёмки зависит от высоты. Разворот над целью я делать не буду ни за что, потому что второй заход над аэродромом — это способ не вернуться.

— Значит, один проход и одна линия, — говорит Пшеничный. — Тогда давайте выберем линию так, чтобы она задела то, что важнее всего.

— Вот, — говорит Гущин. — Вот это разговор.

Они склоняются над схемой втроём, и Рябинина двигает им линейку.

— Если идти с юго-запада на северо-восток, — говорит Гущин, — линия ляжет через ангары и площадку, но склад и подъезд останутся за краем.

— А если с запада? — Дёмин кладёт линейку поперёк прежнего маршрута.

— Тогда захвачу подъезд и краем — ангары. И пройду прямо над зениткой, которую они там держат. Мне это не нравится, но я это сделаю, если вы объясните, зачем.

Соболь смотрит на отметку зенитной точки, потом на разведчика.

— Риск понимаю. Но без подъезда мы не отличим ремонт от склада узлов и отправим ночью людей по неподтверждённой цели. Если ремонт — у них должно быть видно, что машины к ангарам заводят и выводят. Колея. Следы разворота. Масляные пятна на площадке.