Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 10 (страница 9)

— Масляные пятна я вам ночью не сниму, — говорит Гущин.

— А днём?

— Днём — сниму. Днём я туда полечу на рассвете, когда у них ещё низкое солнце и всё, что имеет высоту, даёт тень. — Он поворачивается ко мне: — Иванов, вы это специально устроили?

— Что?

— Что они мне объясняют, зачем, а не приказывают, что.

— Специально, — говорю я.

Дальше они пишут заявку, и я не вмешиваюсь ни разу.

В окончательном виде она занимает полстраницы и состоит из трёх пунктов с приоритетом: первое — третье поле, линия с запада, рассвет, низкое солнце; второе — склад на втором поле, направления следов автоцистерн; третье — если останется горючее и не будет перехвата, повторный проход над первым полем, чтобы сравнить с сентябрьским.

Внизу приписка, которую вписывает Гриценко: «Если выполнимо только одно — выполнять первое».

— Вот эта строчка, — говорит Гущин, тыча в неё пальцем, — стоит всей вашей бумаги. Обычно мне пишут пять пунктов и все главные.

— А как вы обычно выбираете? — спрашивает Гриценко.

— Сам, — говорит Гущин. — В воздухе. И потом мне на земле объясняют, что я выбрал неправильно.

Гущин выходит перед рассветом в воскресенье и в понедельник, и во второй раз возвращается с пробоиной в киле и с плёнкой, за которую я готов простить ему всё.

Проявляют до полудня. Печатают до трёх. В четыре мы садимся за стол — я, Литвинов, Гущин, Рябинина и четверо молодых.

— Показываю по порядку, — говорит Гущин. — Поле первое. Стоянки, рассредоточение, полоса. Работа есть, но техники мало.

— Поле второе.

— Вот здесь, — Рябинина двигает снимок, — ёмкости, обвалование, подъезд и следы автоцистерн в три направления.

— В три, — повторяет Дёмин.

— В три, — подтверждает она. — Одно к первому полю, одно к третьему и одно куда-то на юг, туда мы не летали.

— Поле третье, — говорит Гущин и кладёт последний снимок. — И вот это самое интересное.

Все наклоняются.

Третье поле выглядит скучно: полоса, несколько построек, редкие машины.

— Смотрите на постройки, — говорит Рябинина. — Вот эти два ангара. Крыши новые — светлее. Рядом площадка с твёрдым покрытием и следы гусеничного тягача. И вот это.

Она показывает тонким пальцем на тёмное пятно.

— Что это?

— Шлак, — говорит Рябинина. — Или окалина. Я такого на аэродромных снимках не видела ни разу, кроме как у ремонтных.

— То есть мастерская здесь, — говорит Пшеничный.

— То есть признаки постоянного обслуживания здесь, — поправляет Гущин. — А мастерская это или склад узлов, я вам не скажу, потому что внутрь не заглядывал.

Литвинов, до этого молчавший, берёт карандаш.

— Теперь давайте то, что нас интересует больше всего, — говорит он. — Отделим постоянное от временного. Гущин, где у них ложные?

— Вот, — говорит Гущин без паузы. — И вот. Там огни ночью горят исправно и правильно, а днём — вытоптанной травы нет.

— А запасные?

— Вот эта площадка и вот эта. На них ничего не стоит, но они укатаны.

Литвинов сводит всё на одну кальку — тонкими линиями, по своей привычке, — и минут через двадцать поднимает голову.

— Паша, — говорит он. — Нехорошо.

— Говори.

— Оно связано не последовательно, а параллельно, — говорит Литвинов. — Если бы у них было так: склад — потом ремонт — потом стоянка, мы бы вырубили одно звено и всё встало. А у них три поля, и каждое даёт другим что-то своё. Убери склад — они сутки-двое возят автоцистернами с юга. Убери ремонт — они летают на исправных, пока не накопятся неисправные. Убери стоянку — они рассредоточат машины по двум оставшимся.

— То есть одним ударом мы срываем сколько?

— Часть утренних вылетов, — говорит Литвинов. — Не все.

— А чтобы сорвать утро целиком?

Литвинов кладёт карандаш и смотрит на меня.

— Нужно в одну ночь по трём, — говорит он. — Всем трём, с интервалом в пределах часа, чтобы они не успели перебросить людей и тягачи с поля на поле.

За столом становится тихо.

— У нас четыре машины, — говорит Соболь.

— До семи доведём после получения узлов, — говорит Плешаков от двери; он пришёл минут пять назад и стоит, вытирая руки.

— Даже семь, — говорит Литвинов. — На три поля семью машинами — это двум по две, третьему три.

— Мало, — говорит Дёмин.

— Мало, — соглашаюсь я.

И вот тут прежний способ усиления перестаёт мне помогать.

У переправы мы уже работали тремя группами, но на одном участке в восемь километров: к своим пяти машинам добавили одно звено и подготовили всех на одном поле. А здесь три отдельных аэродрома, и каждому нужно достаточно машин, чтобы нарушить его работу, а не только обозначить удар. Не потому, что я хочу больше подчинённых. Потому что у объекта три ноги, и, отрубив одну, ты получаешь хромого, а не лежачего.

Значит, нужны три группы. Значит, нужен кто-то, кто согласует их время. Значит, нужны полномочия, которых у меня нет.

Я смотрю на своих молодых, которые сидят над снимками, и думаю, что месяц назад этого разговора вообще не получилось бы.

— Ладно, — говорю я. — До трёх групп мы ещё дойдём или не дойдём, это решаю не я. А вот что мы точно можем сделать сейчас — это подготовить свою часть так, чтобы она годилась для любого числа групп.

— Как это? — спрашивает Гриценко.

— Так, что маршрут, который вы проложите, должен быть пригоден не только для вас, — говорю я. — Его должен уметь пройти чужой экипаж по вашим указаниям.

— Наш маршрут? — переспрашивает Дёмин.

— Ваш, — говорю я. — Участок от поворотного до цели и запасную полосу для всей группы. Считаете вы четверо. Отвечаете вы четверо. Я приму или не приму.

Они уходят с картами в понедельник вечером и приносят мне вариант во вторник в обед.

Вариант скверный.

Не потому, что глупый, — потому что торопливый. Участок проложен грамотно, поворотные выбраны удачно, а вот запасная полоса выбрана по одному признаку: она ближе всех.

— Почему эта? — спрашиваю я.

— Сорок километров от нашего поворотного на отходе, уже над своей территорией, — говорит Дёмин. — Ближайшая. Если у кого-то повреждения, ему туда двенадцать минут.

— Кто из вас там был?

Молчание.

— Кто-нибудь говорил с БАО, который её обслуживает?