Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 10 (страница 6)

— Товарищ капитан, — говорит он Гущину. — А вот эти два снимка одного поля?

— Одного.

— С разницей в сутки?

— С разницей в двое.

Пшеничный кладёт их рядом.

— Тогда я не понимаю, — говорит он. — Вот здесь у них на стоянке стоят восемь машин. Здесь — девять. А вот тут, — он показывает на угол снимка, — у них и там, и там стоят три, и одинаково.

— И что?

— А то, что остальные двигаются, а эти три нет, — говорит Пшеничный. — Двое суток не двигаются.

— Разбитые, — говорит Дёмин.

— Не похоже, — говорит Рябинина, и это первый раз, когда она подаёт голос. — Разбитую они сволакивают с площадки. Эти стоят на месте, около них на обоих снимках техника.

— Значит, они там не стоят, — медленно говорит Соболь. — Они там лежат. Их чинят.

Тишина.

— Пиши, — говорю я из угла, и они вздрагивают, потому что забыли, что я тут.

Дальше идёт быстрее.

К вечеру у них на листе появляются первые связанные вещи.

Утренний вылет транспортной группы происходит с рассветом; на снимках с раннего утра машины уже расставлены попарно у полосы, а не в рассредоточении; значит, их вытаскивали и готовили ночью. Вытаскивали — значит, работали люди, тягачи, и работали при свете, хотя бы при переносном.

— То есть у них ночью на площадке идёт работа, — говорит Пшеничный. — Не охрана. Работа.

— И заправка, — добавляет Соболь. — Они же не могут утром за полчаса залить двадцать машин.

— А откуда заправка?

Вот тут они застревают надолго, и это хорошо, потому что застревать надо самому.

Я вижу, как Дёмин трижды берётся за снимок склада и трижды кладёт обратно. На четвёртый раз он кладёт рядом второй снимок — соседнего поля, в двенадцати километрах.

— Товарищ капитан, — говорит он Гущину. — А тут у них тоже емкости?

— Тут — да.

— А тут? — Он показывает на третье поле.

— А тут я вам ничего сказать не могу, — говорит Гущин ровно. — Там снимали один раз, косо, с большой высоты, и половина закрыта облаком. Я не знаю.

— То есть может быть, а может не быть.

— Именно.

— Тогда пишем: «неизвестно», — говорит Дёмин с явным неудовольствием.

— Пишите, — говорю я. — И это будет самая ценная строчка вашего листа.

— Почему?

— Потому что через неделю кто-нибудь захочет назначить туда удар, а вы ему предъявите «неизвестно» и заставите посмотреть.

Второй день они работают уже сами, без меня; я захожу к ним дважды.

Первый раз — застаю спор.

Спорят Дёмин и Пшеничный, причём так, что Рябинина тихо ушла в дальний угол и делает вид, что перебирает плёнку.

— Горючее! — говорит Дёмин. — Ты пойми: нет бензина — вообще ничего не летит. Ни сегодня, ни завтра.

— Бензин привезут, — говорит Пшеничный. — По железной дороге, автоцистернами, за сутки-двое подтянут с соседнего узла. Он у них не золотой.

— За сутки!

— За сутки, — говорит Пшеничный. — А ремонт ты им за сутки не подтянешь. Мастерская — это люди, станки, подъёмники и запчасти в одном месте. Если у них три машины в ремонте лежат двое суток при живой мастерской, то без мастерской они будут лежать неделю. И следующие пять к ним лягут.

— Это если ты по мастерской попадёшь, — говорит Дёмин. — А по емкостям попасть в десять раз легче, потому что они горят, и попадание видно за двадцать километров.

— Тебе видно или тебе нужно?

Дёмин открывает рот и закрывает.

Вот из-за этой секунды стоило три дня возиться.

— Продолжайте, — говорю я от двери. — К вечеру принесёте оба варианта, с ценой каждого. Не «что лучше», а «что на сколько дней».

Второй раз я захожу поздно, когда у них уже горит вторая лампа и Гущин ушёл спать.

Они сидят над листом, и лист теперь выглядит иначе: это не выписки, а схема с четырьмя колонками — «ночью», «утром», «днём», «без этого не будет».

— Товарищ командир, — говорит Соболь, — можно вопрос не по теме?

— Можно.

— А вот это, — он показывает на четвёртую колонку, — мы же не проверим никогда. Ну, напишем мы, что без утреннего рейса у них где-то на переднем крае не будет снарядов. А как мы узнаем?

— Никак, — говорю я. — Точно — никак. Косвенно — узнаем.

— Как?

— По тому, что они начнут делать, чтобы это восстановить. По тому, откуда они снимут машины. По тому, что через три дня разведка увидит на других полях. Соболь, война — это не арифметика с ответом в конце задачника. Здесь ответ приходит через неделю, кусками и не полностью.

Он думает.

— Тогда получается, — говорит он, — что мы всегда работаем вслепую.

— Нет, — говорю я. — Мы всегда работаем с неполным. Это разные вещи. Слепой не знает, где стена. А мы знаем, где стена, и не знаем, что за ней.

К среде у меня на столе лежит их лист.

Он некрасивый: писали вчетвером разными почерками, с двумя кляксами, с исправлениями. Но в нём есть то, чего не было ни в одной бумаге, которую мне до этого приносил штаб.

В нём есть зависимость.

Утренняя готовность транспортной группы держится на ночной работе: вытаскивание, заправка, мелкий ремонт. Ремонт сосредоточен, потому что рассредоточить мастерскую нельзя. И горючее одного узла, судя по движению автоцистерн, обслуживает не одну стоянку, а несколько.

Под этим — четыре подписи и одна строчка, которую они добавили сами, без моей просьбы: «Данных по третьему полю недостаточно. Требуется доразведка».

— Ну, — говорю я. — Теперь я вам должен показать, зачем это было.

— Мы поняли зачем, — говорит Пшеничный.

— Вы поняли головой. Этого мало.

Учебный вылет мы ставим на ночь со среды на четверг, когда Белова даёт первое сносное окно за неделю.

Задача самая скучная: выйти на учебный ориентир в сорока минутах, отработать точный выход по времени и вернуться. Единственное, что делает её не совсем скучной, — это требование выйти в назначенную минуту, а не «примерно».

Готовится экипаж Соболя: он сам, штурман Гриценко, штатный радист и стрелок Кутепов. В этом учебном вылете я займу нижнее место вместо Кутепова; он останется на земле.