Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 10 (страница 14)
— Если не погасят, — говорит Зорин, — я всё равно буду думать, что это приманка, и проверю второй признак. Меня один человек в прошлом году от такого отучил.
Он не смотрит в мою сторону, и правильно делает.
— Ремонтное поле беру я, — говорю я. — И вот тут, товарищи, у меня самая противная цель из трёх.
— Почему? — спрашивает Дробышев. — По мастерским всегда хорошо ложится.
— Ложится хорошо. А результат считать нечем. Что у них осталось возможным после меня? Я вам скажу честно: не знаю. Если я попаду в ангар и в склад узлов, они потеряют возможность чинить неделю, а может быть, три дня, а может быть, у них там пусто и я сожгу пустой сарай. Мне это никто не подтвердит ни завтра, ни послезавтра. Фотоснимок покажет крышу.
— Так зачем тогда идти?
— Затем, что у них там сейчас стоят неисправные машины, — говорю я. — Транспортник, который не летает, — это тот же сорванный рейс, только надолго. И затем, что ремонт — единственная из трёх целей, которую нельзя восстановить к обеду.
Мы сидим над картой ещё час, и к концу этого часа три задачи расходятся окончательно.
Расходятся не только по целям, а по способам, по времени, по высотам, по подходу — потому что у Дробышева четыре машины и один сильный штурман, у Зорина шесть и два молодых экипажа, а у меня — своя эскадрилья и «тринадцатый».
И вот тогда Дробышев задаёт главный вопрос.
— Товарищ капитан. А кто нас связывает?
— В смысле?
— В смысле, кто командует всем этим ночью? Вы?
— Нет.
— Как нет?
— Так нет, — говорю я. — Ночью вами командуете вы. Мной командую я. Зорином — Зорин. Связывает нас критерий и время.
Дробышев откладывает карандаш.
— Ну а если у меня что-то пойдёт не так?
— Тогда вы решите сами.
— А если мне понадобится помощь?
— Помощи не будет, — говорю я. — Вот это надо принять заранее и трезво. Мы будем в трёх разных местах, за десятки километров друг от друга, ночью, каждый на своём горючем. Никто ни к кому не придёт.
В землянке становится тихо.
— Тогда зачем нас вообще собрали вместе? — говорит Дробышев.
— Чтобы мы попали в одно утро, — говорю я. — И чтобы мы знали, кто где, и не приняли друг друга за противника. Вот и вся общность.
Литвинов и оружейники сидят над характером поражения два вечера, и это работа, которую мало кто любит и без которой всё остальное — разговоры.
Старший техник-лейтенант Ясько, наш оружейник, человек тощий, лысеющий, с манерой начинать каждую фразу со слова «значит», раскладывает на столе свои таблицы.
— Значит, по горючему, — говорит он. — Зажигательных у нас на два захода. Это факт. Дальше начинается арифметика: чем мы их дополняем.
— Фугасными, — говорит Зорин.
— Значит, фугасными. И тут вопрос: сотками или крупнее?
— Крупнее.
— А почему крупнее?
Зорин отодвигает снимок, показывая промежуток между ёмкостями.
— Хочу достать под обваловку, — говорит он. — Только боюсь разрядить серию.
— Значит, неправильно, — говорит Ясько с удовольствием. — Вам не воронка нужна, вам нужно вскрыть ёмкость и разбросать содержимое. Вам нужна серия, а не одна яма. Сотками вы накроете площадь, вскроете больше и подожжёте вернее. Крупная у вас одна, и если она ляжет в двадцати метрах — вы её потратили.
Литвинов, слушавший молча, кивает.
— И интервал, — говорит он. — Виктор, интервал в серии посчитаешь с ним, не на глаз.
По полосе спор короче: там нужны воронки, и чем глубже, тем дольше их закапывать, и Дробышев забирает всё крупное, что у нас есть.
По ремонтному полю мы с Литвиновым сидим дольше всех.
— Ангар — это большой сарай, — говорит Литвинов. — У него крыша и стены, и внутри у них всё, ради чего мы идём. Фугасная его разворотит, но пожар даст не она.
— Значит, смешанно.
— Значит, смешанно, и вопрос — в каком порядке. Если передняя машина даст зажигательные, возникший огонь может помочь следующим положить фугасные точнее. Если сначала фугасные — я вскрою крышу и зажигательные попадут внутрь.
— И?
— И я не знаю, — говорит Литвинов честно. — По ремонтному ангару мы уже работали, но такой порядок смешанной серии на этих постройках я не проверял. Я склоняюсь ко второму, но я тебе не буду врать, что это проверено.
— Тогда пиши: решение штурмана, обоснование такое-то, именно этот порядок не проверен.
— Пишу.
Мотористы приходят с другой стороны и портят нам всю красоту.
Плешаков появляется в землянке, когда мы уже почти закончили, садится, слушает пять минут и говорит:
— Сколько подвешиваем?
Ясько называет.
— Не пойдёт.
— Почему?
— Потому что полоса у вас, — говорит Плешаков, — укатанный грунт с неровностями, и она к утру подмерзает буграми. И потому что на нашем поле ночью сейчас минус восемь, а к рассвету минус двенадцать, и моторы будут тянуть лучше, чем в сентябре, — но разбег вы будете делать по этим самым буграм. Я вам дам предел по массе, и вы от него будете плясать, а не наоборот.
— Василий Фомич, у меня цель...
— У тебя цель, а у меня твои люди в конце разбега, — говорит Плешаков. — Предел такой. Хочешь больше — выбрасывай горючее и уменьшай радиус. Твой выбор.
Он кладёт на стол листок с пределами массы, подписанный инженером Верещагиным, и уходит.
Мы сидим и пересчитываем, и в итоге с ремонтного поля уходит одна машина: с полным боекомплектом её нельзя поднять с нашего тока, а с урезанным она не нужна.
Три задачи. Разные цели, разные боекомплекты, разные способы подтверждения.
— И запомните, — говорю я командирам напоследок. — Я не жду от вас трёх одинаковых результатов. У горючего будет виден огонь. У полосы будут воронки, которые увидит только фотоаппарат, и то если разведчик пройдёт. У ремонта может не быть ничего видимого вообще. Если через неделю кто-то скажет, что Зорин работал лучше Дробышева, потому что у Зорина красивее горело, — я эту мысль убью на месте.
Дробышев смотрит на меня и коротко кивает.
— Спасибо, — говорит он.
— За что?
— За то, что сказали это сейчас, а не после.
Репетицию связи мы устраиваем на земле, и она выглядит глупо ровно до той минуты, пока не перестаёт выглядеть глупо.
Три стола в трёх углах большой землянки. За каждым — командир группы и его радист. Посредине — Тимка с часами и тетрадью. У стены — Литвинов с картой. Между столами натянуты на проволоке два полотнища углом, чтобы никто не видел чужих жестов.