Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 10 (страница 15)

— Правила такие, — объявляет Тимка. — Вы работаете по утверждённым окнам. Вне окна не работаете. Я вам буду подавать то, что вы в это время могли бы услышать. Иногда я вам не подам ничего.

— А это зачем? — спрашивает радист Дробышева.

— А это затем, что в воздухе тебе тоже иногда ничего не подадут.

Первый прогон идёт гладко и потому бесполезно.

Второй я порчу нарочно.

По плану во втором окне моя группа передаёт короткое подтверждение выхода на рубеж. Тимка смотрит на меня, я качаю головой, и он молчит.

Дробышев за своим столом ждёт.

Проходит минута. Две.

— Что у вас? — спрашиваю я из-за простыни.

— Жду, — отвечает он.

— Чего?

— Вашего подтверждения.

— А если его не будет?

Пауза.

— Тогда... — Дробышев явно смотрит на своего радиста. — Тогда я запрошу.

— Запрашивайте.

Он запрашивает. Тимка не отвечает.

— Повторяю запрос, — говорит радист Дробышева.

Тимка молчит.

Проходит ещё три минуты. Я слышу, как за простынёй Дробышев начинает постукивать карандашом по столу.

— Иванов, — не выдерживает он. — Это что, проверка?

— Это работа. Что вы делаете дальше?

— А что я могу сделать? — говорит он, и в голосе у него наконец прорезается раздражение. — Я не знаю, где вы. Я не знаю, вышли вы или вас там уже нет. Я не знаю, изменилось ли что-нибудь в общем замысле.

— Вот, — говорю я. — Вот теперь мы дошли до сути. Сколько вы будете ждать?

— Пока не отвечу себе на вопрос, важно ли мне это.

— Отвечайте.

Он думает.

И то, как он думает, я запоминаю надолго, потому что это, в сущности, весь смысл затеи.

— Мне это не важно, — говорит Дробышев медленно. — Мне... мне вообще не нужно знать, вышли вы или нет. Я не могу вам помочь. Я не могу изменить свою цель. Мне от вашего подтверждения ничего не меняется.

— Тогда зачем вы его ждали?

— По привычке, — говорит он. — Потому что положено знать, где старший.

Мы разбираем это вслух при всех, и Тимка записывает то, к чему мы приходим.

Молчание старшего само по себе не является приказом менять задачу остальных групп. Отсутствие доклада отмечают; готовить поиск по просроченному возвращению будет земля. Каждый командир заранее устанавливает себе предел ожидания — по времени и по тому, меняет ли ожидаемое сообщение хоть что-нибудь в его собственных действиях. Если не меняет — не ждать вовсе.

— И самое главное, — говорю я. — Ни при каких обстоятельствах никто не идёт смотреть, что с соседом.

— Это надо отдельно проговорить? — спрашивает Зорин.

— Отдельно, письменно и под роспись, — говорю я. — Потому что желание слетать посмотреть — самое естественное желание на свете. Особенно у хороших людей.

Третий прогон мы делаем с погодой: Белова сидит рядом и через определённые промежутки подаёт вводные об изменении условий на одном из направлений. Дробышев меняет курс дважды и на второй раз выходит за собственный предел, что немедленно ловит Литвинов.

— Вы сейчас увели группу на двадцать два километра от расчётного, — говорит он. — А у вас на отходе запасная площадка вот тут. Вы её потеряли.

— Я про неё не подумал.

— Значит, думайте сейчас. Здесь это стоит слова. Там будет стоить дороже.

К концу вечера на столе остаётся общая карта, а из землянки уходят три отдельные — каждая со своим маршрутом, своими окнами и своими запасными полями, и ни на одной из них нет ничего лишнего про соседей, кроме одного: где и когда они будут, чтобы не принять своих за чужих.

Плешаков приходит ко мне с ремонтным резервом за три дня до срока, и приходит мрачный.

— Командир, разговор.

— Говори.

— Я разобрал свой запас.

Он выкладывает на стол список. Я читаю и понимаю, почему у него такое лицо.

У Плешакова всю осень лежал под рукой, у нашей стоянки, комплект, который он собирал по крохам с самого севера: цилиндры, поршневая, свечи, магнето, шланги, хомуты, и — отдельной строкой — приспособления, которых на этом фронте не достанешь ни за какие деньги. Съёмники. Ключи. Его футляр с мерительным.

— Ты хочешь, чтобы я это раздал, — говорит он.

— Я хочу, чтобы на площадках, куда наши могут сесть повреждёнными, лежало хоть что-то.

— А если сядет наш «тринадцатый»? Или Мишарин? А у меня тут пусто.

— Тогда будет плохо.

Плешаков молчит.

— Василий Фомич, — говорю я. — Считаем вместе. Вероятность, что повреждённая машина сядет на нашем поле, — какая?

— Небольшая, — нехотя говорит он. — Если она дошла до нашего поля, значит, ей уже не так плохо.

— А вероятность, что кто-то сядет на запасной?

— Высокая, — говорит он. — Особенно у Дробышева. У него отход через голую степь.

— Значит?

— Значит, я должен отвезти своё железо чужим техникам, которых я не знаю, на площадку, где я не был, и надеяться, что они не разворуют его на портсигары.

— Да.

Плешаков берёт список и смотрит на него, как смотрят на телеграмму.

— Мерительный не отдам, — говорит он наконец. — Всё остальное разделю. Мерительный поедет со мной, если я сам туда поеду.

— А ты поедешь?

— А я поеду.

Транспорт я выбиваю у Ратникова — две машины и одну на обратный путь, и всё это стоит двух часов разговоров, потому что бензин у нас на юге теперь дороже уважения.

Один комплект заранее передали на Осиновку воентехнику второго ранга Шаповалу: дюраль, заклёпки, левая стойка и два колеса, ящик номер четыре. Сейчас едем на другую площадку — к Сычёву.