Сергей Сорокин – Командир бомбардировщика - 10 (страница 13)

— А я записал себе фамилию, — говорит он. — И, как видите, пригодилось.

Зорин — третий, и с ним мне проще всего и тяжелее всего.

Проще — потому что за год с небольшим он из колючего мальчишки, обвинявшего меня в трусости, вырос в человека, которому можно сказать три слова и уйти. Тяжелее — потому что я его учил, и от этого всё время тянет доучивать.

К этой операции Зорину поручили сборную группу: его звено и три экипажа соседней эскадрильи. Постоянную должность ему этим распоряжением не меняли.

Он ждёт меня у своей машины, в замасленной куртке, с обмороженным в марте и так и не сошедшим пятном на скуле.

— Товарищ капитан.

— Что у тебя реально?

— Шесть бортов, все живые, — говорит он. — Экипажей семь, из них два молодых. Горючее есть на операцию и на один запасной вылет. Бомб — вот тут беда.

— Говори.

— Зажигательных мало. Мне на топливо нужны зажигательные, а у меня их на два захода, и то если не делиться.

— С кем делиться?

— С Дробышевым. Ему тоже хочется.

— Ему на полосу зажигательные не нужны, — говорю я. — Он это знает?

Зорин прячет озябшие пальцы в рукавицы.

— Он это знает. Но он хозяйственный, тянет про запас.

Разговор о том, кому что достанется, мы устраиваем через три дня, и он оказывается самым важным разговором всей подготовки, хотя никто из нас в тот момент этого не понимает.

Собираемся на нашем поле, в штабной землянке. Стол составлен из двух, на нём карта, на карте — три поля.

Три аэродрома, с которых транспортная авиация работает на дальний фронт. Одно — с длинной укатанной полосой, второе — с топливным хозяйством и стоянками, третье — то, которое мы между собой зовём ремонтным: там у них мастерские, ангар, разобранные машины и то, что осталось от чужих самолётов после наших и не наших ударов.

Я начинаю с критерия, и на нём мы застреваем на сорок минут.

— Общая задача формулируется так, — говорю я. — Сорвать утренние вылеты транспортников в одно окно. Не уничтожить аэродромы. Не нанести максимальный ущерб. Сорвать утро.

Дробышев хмурится.

— «Сорвать утро» — это как в отчёте писать?

— В отчёте будете писать, что сделали. А работаем мы на это.

— Почему именно утро? — спрашивает Зорин.

— Потому что они работают волнами и основную массу рейсов делают с рассвета. Дёмин это считал трое суток, у меня его расчёт лежит. Если мы разнесём удары по разным дням, они каждый раз восстановятся к следующему утру и потеряют по чуть-чуть. Если мы попадём в одно утро втроём — они потеряют его целиком.

Дробышев смотрит на карту.

— Одно утро, — повторяет он. — А потом?

— А потом они его восстановят. Я вам не обещаю, что после нас там ничего не полетит. Это не тот случай.

— Тогда зачем?

Вот тут я и говорю то, ради чего всё затевал.

— Затем, что мне не нужны три ваши победы. Мне нужно, чтобы к восьми утра их машины стояли на земле. И поэтому я не буду вам говорить, как бить. Я вам скажу, что мне нужно, а вы мне скажете, чем вы можете это сделать, с вашими людьми и с вашими машинами.

Дробышев переглядывается с Зориным.

— Это, — говорит он осторожно, — довольно необычно.

— Что именно?

— Обычно приходит старший, который на период операции, и объясняет нам, как летать.

— Я не умею летать за вас, — говорю я. — Я не знаю ваших экипажей. Я знаю двух ваших командиров звеньев по фамилиям, и то потому, что читал сводку. Если я сейчас начну рисовать вам заходы, то к утру вы будете выполнять мой план, не веря в него, и в первую же минуту, когда всё пойдёт не так, вы будете ждать моего голоса, а его не будет.

— А его не будет?

— Его не будет, — говорю я. — Именно поэтому я и хочу, чтобы план был ваш.

Дальше начинается работа.

Я задаю всем один и тот же вопрос, и он им сначала не нравится:

— Назовите, что у противника останется возможным после вашего удара.

Дробышев берёт полосу.

— После меня, — говорит он, — у них будет несколько воронок на полосе. Из них половина на краю, потому что я реалист. Ночью они их не засыплют. Утром пригонят людей и технику, и к обеду будет ровное место.

— То есть?

— То есть я даю им несколько часов задержки. Не больше. И вот что важно, — он ведёт пальцем по карте. — Если у них рядом есть грунт, они просто откатятся в сторону и будут взлетать с целины. Смотрите: тут степь. Она у них укатана только в одном месте, но она везде.

— Значит, полоса — самая слабая цель из трёх?

— Полоса — самая заметная цель из трёх, — говорит Дробышев. — И самая слабая, да. Я вам это говорю не чтоб отвертеться, а чтоб вы знали.

— А если бить не полосу?

— Если бы я выбирал сам, я бы бил по стоянкам. Но по стоянкам ночью бить — это надо их сначала найти, а я найду полосу, потому что она длинная и белая. Своих штурманов я знаю.

— Принято. Зорин.

Зорин наклоняется над картой.

— После меня, — говорит он, — у них остаётся горючее в бочках и в бензозаправщиках. Это, между прочим, немало.

— Сколько?

— Не знаю сколько. Но заправить пару машин они смогут, а вот заправить двадцать за час — не смогут. Тут разница не в количестве, а в скорости. У них сейчас налив идёт быстро, из хозяйства. Когда хозяйства нет, они заправляют из бочек, вручную, и это долго. Помните, как у вас в августе сорок первого было на Кагуле?

— Помню.

— Вот. Мы сами зависели от подвозки и скорости заправки. Я про это потом всю весну думал.

— Как ты определяешь свой участок?

Зорин раскладывает три снимка, полученных от разведки.

— По обслуживанию, — говорит он. — Вот тут колея, она натоптана. Сюда ходят, отсюда нет. Вот обвалование, оно свежее, его насыпали в сентябре. Вот тут — он тычет ногтем — подъезд, и он укатан сильнее всех остальных. К складу боеприпасов так не ездят, туда раз в день, а сюда ходят постоянно.

— А свет?

— А свет — отдельно, — говорит Зорин. — Ночью у них стоянки подсвечены, слабо, но есть. Я по этому свету опознаю участок — понимаю, где я вообще нахожусь. Но бить я буду не по свету.

— Почему?

— Потому что свет они гасят за десять секунд, — говорит он, и я слышу в этой фразе свою собственную интонацию и внутренне морщусь. — Я по свету привязываюсь, а работаю по тому, что нашёл до этого: по колее, по обвалованию, по подъезду. Если погасят — я уже знаю, куда класть.

Дробышев смотрит на него с интересом.

— А если не погасят?