Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 6 (страница 8)

Он кивнул. Потом мотнул рукой в сторону — не вокруг себя, а наружу, за стену, на север, — и сказал что-то короткое, и пальцем показал на бумаге, откуда идёт линия дороги.

Я ткнул в три галочки.

Он замолчал. Посмотрел на меня, потом на Бортникова, потом на галочки. Потом сделал вот что: он показал двумя ладонями наклонную трубу — коротко, буднично, без всякого желания что-то нам разъяснить, просто отвечая на вопрос, — и сверху уронил в неё воображаемый предмет. И сказал слово, которого я не понял, и добавил жестом: три.

Потом посмотрел на меня и вдруг очень явственно показал пальцем на нас с Бортниковым — и растопырил пальцы, изображая разлёт, и хмыкнул.

— Ах ты сволочь, — сказал Дьячков без всякой злобы.

— Минами он нас пугает, — сказал Бортников.

— Может, пугает, — сказал я. — Но площадь от этого не перестанет быть пристрелянной.

Бортников попытался спросить когда, показал на часы. Немец повторил свою фразу и усмехнулся. Больше мы друг друга не понимали. Ротный велел отправить его в штаб с бумагой, а пока оставить под охраной: переводчик разберётся. Мы не могли ждать перевода, прежде чем увести людей с замеченного немцами места.

Мне хватило того, что уже было: они щупали нас ночью, дважды, с двух сторон; три галочки могли обозначать миномёты, а могли означать другое, — и вся ночная работа делалась не для того, чтобы взять Взгорье двумя разведгруппами.

— Фрол Игнатьич, — сказал я. — Они смотрели, куда мы сядем.

Бортников взял бумагу, поднёс к огарку и прищурился. Потом отставил жестянку, чтобы горячий воск не капнул на схему.

— Резерв у тебя где?

— За алтарной стеной.

— А ночью где стоял? — Бортников провёл пальцем от значка церкви к ограде.

— Там же.

— И ночью оттуда бегали.

— Бегали, — сказал я. — И тот, который ушёл от пролома, шёл вдоль стены и видел, откуда бегали.

Бортников вернул бумагу и повернулся к выходу.

— Уводи к ризнице. По двое. Последних снимешь, когда новые примут сектор. И наблюдателей со звонницы вниз до света. — Он задержался у двери. — Знаю, только легли. Будить всё равно.

Они действительно только легли. Это была худшая работа за всю ночь.

Я пришёл к алтарной стене, где шестеро спали вповалку на соломе, натасканной с немецких нар, и сказал, что мы переходим. Из шестерых проснулись четверо. Опарин сел и молча стал наматывать обмотку. Один из молодых — Скворцов — сказал в темноту:

— Товарищ Гринёв, мы ж только легли.

— Знаю.

— А зачем?

И я ответил, потому что «затем, что приказано» — это ответ, который хорошо работает ровно один раз.

— Затем, что здесь нас видели.

Мы не пошли всей кучей. Одну пару я оставил на месте — смотреть тот же сектор, чтобы место не стало пустым и мёртвым; они же должны были потом отойти последними. Вторая пара понесла ящики. Третья заняла новое укрытие — угол хозяйственной пристройки у ризницы, где стена в два кирпича и два выхода.

Это заняло минут двадцать пять, и всё это время Скворцов таскал с таким лицом, что я старался на него не смотреть. Когда новая пара подтвердила, что видит прежний сектор, я вывел последних двоих из-под алтарной стены. На старой соломе никого не осталось.

Первая мина пришла около восьми, когда наконец рассвело и с востока на снежном небе проступила розовая полоса.

Свист, знакомый до тошноты, — короткий, шуршащий, как будто рвут мокрую бумагу, — и разрыв.

Она легла точно в угол между алтарной стеной и оградой. В то самое место, где мы спали.

Вторая — у колодца. Третья — на паперти, четвёртая опять к алтарной стене, и потом ещё три или четыре с недолётом в огород. Восемь мин, может, девять. Кусок ограды сложился внутрь, и туда посыпалась солома, наша солома, на которой полчаса назад лежали шестеро.

Мы сидели под пристройкой, и кирпич над головой вздрагивал, и с потолка сыпалась известковая труха.

Скворцов сидел напротив меня и смотрел на меня, не мигая, из-под каски. Он ничего не сказал. Он просто смотрел — и, кажется, дышал через раз.

— Дыши нормально, — сказал я ему. — Они по пустому месту бьют.

— Я понял, — сказал он.

И повторил через минуту, себе:

— Я понял.

Потом они перенесли огонь на колокольню и всадили туда две мины, сбив остаток кровли; Тарасов с наблюдателем спустились ещё до этого, за десять минут, по моей команде, потому что я не хотел проверять на них свою правоту. Больше на колокольню никто не поднимался до самого прихода смены.

По площади за всё утро не прошёл ни один человек.

Передовая группа смены пришла следом, в начале девятого: несколько бойцов стрелковой роты соседнего батальона, свежих, шумных, в новых валенках. Командовал ими молодой лейтенант, у которого сапоги были чище моей шинели.

Бортников принимал их у крайней избы, а не у церкви, и лейтенант, оглядываясь на пустую площадь, сказал:

— А где ваши-то?

— Тут, — сказал Бортников.

— Где?

— Да вот тут, — сказал ротный и показал рукой на избу, на ограду, на пристройку, на сад. — Гринёв!

Я подошёл.

Дальше Бортников сделал вещь, которой я не ожидал.

Он не стал ничего объяснять лейтенанту сам. Он подозвал Юдина — тот как раз шёл с перевязанной ладонью от Ковригина — и спросил:

— Юдин. Где твой сосед?

Юдин, не думая ни секунды, показал:

— Аким Тарасыч за надгробием, отсюда не видно, там ложбина. А второй мой — Дёмин — в церкви у пролома, он контуженый, его на телеге отправят.

— А кто вместо него подаёт?

— Скворцов подаёт. Я ему показал. — Юдин обернулся к церковному пролому: оттуда как раз вынесли пустой ящик.

— А если оттуда полезут, — Бортников кивнул на сад, — ты куда?

— Я никуда, — сказал Юдин. — Я сектор держу. От сада изба работает, у них там окно и кирпич насыпан.

Бортников повернулся к лейтенанту.

— Вчера, — сказал он, — этот боец был школьник.

Лейтенант что-то промычал.

— Только вы, товарищ лейтенант, — сказал Бортников, — своих на площадь не ставьте. Площадь у него пристреляна с точностью до сажени. Вам Гринёв покажет, где что, вы с ним обойдите.

Я обошёл с ним всё Взгорье, и это заняло полчаса, и лейтенант сначала слушал вполуха, а потом вытащил блокнот.

Когда я вернулся, Бортников сидел на приступке крайней избы и курил, и на коленях у него лежал мой — наш — счёт.

— Ну, — сказал он, проведя пальцем по фамилиям. — Двенадцать оставляю тебе. Часть мальчишек возвращаю по взводам, Хвостова, Опарина и Дьячкова закрепляю за тобой. Ночью все вместе держали, теперь будем хозяйство делить.

— Одиннадцать. Дёмина увозят.

— Двенадцать, — сказал он упрямо. — Дёмина пока не вычёркиваю. Ковригин ещё посмотрит, можно ли ему при нас остаться. — Он потянулся, крякнул. — В общем так, Гринёв. Отделение за тобой. Пока не будет приказа, но за тобой.