Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 6 (страница 7)

И тогда же сверху, со звонницы, начал работать Тарасов — не помню, как его звали по имени, пожилой такой, из сибиряков, — и тот, кто лежал в саду, прикрывая, оказался у него как на ладони, потому что сад со звонницы просматривался поверх яблонь.

Наверх я послал двоих, и только двоих: наблюдателя и стрелка. Мне очень хотелось посадить туда ещё пару человек с патронами, потому что оттуда видно всё. Я не посадил. Утром по этой колокольне неизбежно положат мину, и всё, что будет на лестнице, посыплется вниз по спирали.

Хвостов, когда проволоку перерезали, полез было к бузине.

— Куда?

— Связать. Она у меня в одном месте только…

Я поймал Хвостова за ремень и потянул под кирпичи.

— Сиди.

— Я быстро. — Он ещё держал в пальцах оборванный конец.

— Хвостов. Ты сейчас вылезешь чинить верёвку перед людьми, которые пришли тебя убивать.

Он сел обратно. Сказал угрюмо:

— Жалко. Хорошая была снасть.

— Снасть кончилась. Порядок остался.

Он это понял быстрее, чем я успел договорить, и то, что он сделал дальше, было уже не про проволоку: он передал Опарину, что во дворе чужие, и Опарин по цепочке — в избу и на амбарный проход. То есть известие, ради которого мы вешали банки, всё равно дошло. Только не звоном, а людьми.

Немцы не ушли сразу. Они попробовали разойтись: часть отползала к канаве, а двое — и вот это я уже видел своими глазами — пошли не назад, а вперёд, вдоль стены церкви, под самой стеной, в мёртвом пространстве, куда ни с ограды, ни с избы не достать.

Они шли к пролому.

Пролом немцы пробили сами, ещё когда тут сидели: выломали кладку в стене трапезной, чтобы выходить во двор, минуя паперть, и заложили низ кирпичом, оставив лаз в рост согнутого человека. Изнутри от этого лаза три шага до лестницы в подвал. А в подвале у меня лежали пятеро, которых не успели увезти, и с ними санитар.

Я побежал двором и застрял.

Именно застрял: у узкого поворота между кирпичной горкой и церковной лавкой мне навстречу несли на носилках — тащили того, с бедром, к утренней телеге, — и в этом месте нельзя было разойтись, и нельзя было крикнуть «бросьте его», и нельзя было перелезть, потому что за лавкой начиналась полоса, видимая из сада.

Я вжался спиной в стену, пропуская их, — это заняло, наверно, секунд двенадцать, — и за эти двенадцать секунд у пролома началась и кончилась стрельба.

Внутри, у пролома, был Дёмин.

Ковригин оставил его в церкви до утренней телеги — оглушённого, со звоном в голове, не годного никуда, — и Дёмин, вместо того чтобы лежать, сидел у лаза на ящике, потому что ему было стыдно лежать.

Когда после первых выстрелов стало ясно, что вторая группа лезет двором, я передал через посыльного: северную ограду принимает соседняя пара, Юдин отходит канавой к церкви. Он успел пройти к трапезной, пока немцы ползли под наружной стеной; там и увидел Дёмина у лаза.

Приказа на каждое следующее движение у него не было. Я был во дворе, за поворотом, за чужими носилками, и меня там не было.

Первый немец сунулся в лаз головой и плечом.

Ту дубовую створку, которую я вечером оттащил от санитарной тропы, Хвостов притащил к пролому и поставил на попа рядом с лазом — она стояла себе и стояла, никому не мешая. Юдин её не поднимал и не задумывал ничего хитрого. Он её просто толкнул.

Створка пошла плашмя на входящего и прижала ему правое плечо и ствол к краю кладки. Немец дёрнулся, попытался повернуть оружие и не смог — ему мешал собственный локоть и косяк, — и в этот момент Юдин крикнул через пролом во двор одно слово:

— Хвостов!

Не «помогите» и не «немцы». Имя. Хвостов был снаружи, слева, у кирпичной горки, и, услышав своё имя от пролома, он не стал бежать внутрь — он сместился на четыре шага вбок и ударил вдоль стены, туда, откуда лезли, во фланг тем, кто ждал своей очереди у лаза.

Глава 4

Дёмин подполз к винтовке, которую Юдин положил, наваливаясь на дверь. Прижал приклад коленом к полу, здоровой рукой открыл затвор и вложил один патрон. Дослал и поднял оружие за цевьё. Немец перестал давить в створку: снаружи стрелял Хвостов, сбоку на него смотрел ствол. Юдин смог перехватить заряженную винтовку, отступить и приказать пленному выпустить автомат.

Когда я наконец пролез мимо носилок и добежал, всё было кончено.

Юдин стоял в двух шагах от лаза, держа на прицеле немца, сидевшего на кирпичах. Оружие немца лежало в стороне, метрах в полутора; сам он держал ладони на весу, растопыренные, и что-то быстро говорил, и по голосу было слышно, что он говорит одно и то же, третий или четвёртый раз подряд.

Юдин не опускал ствол. Он не знал, что теперь делать.

Я видел, как у него ходит спина от дыхания, и понимал, что сейчас он может выстрелить — не от злости, а просто оттого, что никто не сказал ему, что можно перестать.

— Юдин, — сказал я негромко и обыкновенно, будто звал его через двор. — Шаг назад. Ствол держи. Хвостов, забери его за стену.

Он сделал шаг назад — точно, ровно один. Хвостов, не заслоняя ему сектора, зашёл сбоку, ногой отбросил дальше чужое оружие и вывел пленного за угол.

Второй немец уходил тем же путём, каким пришёл, под стеной. Его было видно, и по нему можно было работать, но там уже сидела пара от избы и его вела, и я сказал:

— Не трогать, пока не выйдет из мёртвой зоны.

Он вышел не там, где мы ждали, и всё-таки ушёл.

Пленного обыскали у стены при свете спички. Кроме обычного — фляга, чужой хлеб, сигареты, два запасных магазина, — у него в кармане шинели оказалась сложенная вчетверо бумага и огрызок химического карандаша.

— Держи, — сказал Хвостов, передавая мне, и добавил: — Кладовая у него неплохая. Сигареты возьмём?

— Всё в одну кучу и охране. Сигареты тоже.

Потом я нашёл Юдина. Он сидел на корточках у стены, прислонившись спиной, и держал перед собой руки, и смотрел на них.

— Расскажи по порядку, — сказал я. — С какого места ты действовал сам?

Он подумал очень честно, и я видел, что он не подыскивает красивый ответ, а правда вспоминает.

— Ни с какого, — сказал он наконец. — Я, товарищ Гринёв, ничего не решал. Я дверь держал. Я её просто толкнул и держал. Я даже не думал.

— А кричать?

— А кричать… — Он пожал плечами. — Он же слева был. Кого ж ещё звать.

Вот в этом и было всё дело, и объяснить ему это в ту минуту я не мог, потому что он бы решил, что его хвалят из жалости. Он держал дверь — самое простое, что можно делать, — и именно это простое додержало проход до фланга Хвостова и до патрона Дёмина.

— Ты руки покажи, — сказал я.

Он показал. Правая ладонь была рассажена о железную оковку створки, вдоль, неглубоко, но грязно.

— К фельдшеру. Скажешь, я послал.

— Это ерунда.

— Это грязь, — сказал я. — Тебя не немец вынесет, тебя вот эта ерунда вынесет через неделю. Иди.

Он пошёл, и на третьем шаге обернулся:

— А Дёмин? Он же не слышит совсем.

— И он пойдёт. Вместе идите.

Бумага оказалась не картой, а обрывком — четвертушкой листа, оторванной по линейке от чего-то большего.

Мы разглядывали её втроём — я, Дьячков и Бортников — уже когда начало сереть, в церкви, у стены, где немцы выставили рядами свои пустые бутылки. Дьячков принёс огарок в жестяной банке. Бортников держал его возле бумаги, я разворачивал.

На четвертушке химическим карандашом были набросаны несколько линий и значков. Длинная кривая — дорога или речка. Поперёк неё двойная чёрточка — мост или гать. Кружок с крестиком внутри — и я, и Бортников одинаково подумали про церковь, потому что крестик. И ещё три коротких галочки рядком, сведённые остриями вниз, в стороне от всего, с цифрой не то «6», не то «б» рядом.

— Ну и что это, — сказал Бортников.

Пленного привели. Он был немолодой, лет тридцати пяти, с коротко стриженной седоватой головой, в белом маскхалате поверх шинели, с ободранным подбородком — приложился, когда его створкой приложило о кладку. Он сел там, где показали, и держался спокойно, как человек, который ждал, что его скоро обменяют на наших.

Переводчика у нас, разумеется, не было. Дьячков нахватался десятка немецких слов за эту осень, я — примерно столько же, и совершенно не те.

Я положил бумагу перед ним на ящик и ткнул пальцем в кружок с крестиком.

— Кирхе?