Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 6 (страница 5)

Ночь была холодная, тихая и очень длинная. Около часу ночи поднялся туман — жидкий, по колено, и от этого всё, что двигалось, стало двигаться как будто без ног.

Я сидел у алтарной стены с резервом, привалившись затылком к холодному камню, и на несколько минут, кажется, всё-таки провалился, потому что очнулся от того, что кто-то рядом переступил.

И в ту же секунду, где-то на севере, за оградой, коротко свистнуло.

Не пуля. Свист был человеческий: две ноты, вверх и вниз, как свистят сторожа, как свистят мальчишки, зовущие собаку.

Я взялся за проволоку — у нас в резерве был отвод, — и она под моими пальцами дважды коротко дёрнулась сама.

Юдин увидел раньше меня.

Потом он мне рассказал, как это было, и рассказал очень подробно, потому что в нём это ещё горело.

Сначала он услышал свист и понял, что свистят не свои. Потом — ничего, долгую пустую минуту. Потом снизу, от просевшего участка ограды, там, где сам он днём нашёл мёртвую полосу, пошёл шорох: не шаги, а именно шорох, как будто по траве тянут мешок.

Он приложился и навёл на звук. Палец лёг на спуск — он сказал, что палец лёг сам, без него.

И он его снял.

Он снял его потому, что не видел, во что стреляет, а стрелять в шум означало показать, где он сидит, и остаться после этого одному. Вместо выстрела он нашёл рукой проволоку и дёрнул два раза: идут.

Из избы не ответили ударом по ведру — там уже не до ведра, — но Дёмин, который сидел у окна с той стороны, тронул проволоку в ответ. Юдин сказал, что это было как чужая рука в темноте.

А потом с той стороны ограды кто-то приподнялся — он увидел движение над камнем — и швырнул.

Граната ударилась о камни ложной бойницы, съехала в дыру и разорвалась внутри осыпи.

Взрыв был глухой и очень близкий. Юдина хлестнуло крошкой по щеке и по каске, и на несколько секунд он оглох так, что видел, как шевелятся ветки, и не слышал, как они шуршат.

Почти одновременно ударили по избе. Это я узнал после: второй немец сидел ближе к саду и дал очередь по окну. Дёмин шарахнулся от брызнувших щепок, поскользнулся и ударился затылком о нижний венец. Рама повисла на одной петле.

Стрелок не ушёл. Он перенёс огонь на дверь — бил коротко, по две-три пули, ожидая, что оттуда кто-нибудь полезет.

Двое из пополнения, застигнутые в сенях, дёрнулись наружу, на грохот. Скворцов поймал одного за шинель, второй споткнулся о товарища.

— Назад! В проём бьёт!

Сам Скворцов опустился на четвереньки, добрался вдоль стены до Дёмина и оттащил его за печь. Не через дверь — за внутренний простенок, три шага по полу. Он потряс его за здоровое плечо; Дёмин открыл глаза и посмотрел мимо.

Глава 3

— Слышишь?

Дёмин не слышал. Но когда Скворцов сжал ему плечо, он поднял здоровую руку и сжал в ответ.

Дьячков увёл двоих к саду и дал по вспышкам два раза, заставив стрелка сменить место. В эту паузу Скворцов с напарником вынесли Дёмина задним выходом к Ковригину. Всё это происходило в избе, пока Юдин оставался на ограде и следил за просадкой: немца там он больше не видел, но оставить её пустой не мог.

Я добежал, когда всё уже кончилось.

Я добирался от алтарной стены по канаве, двести восемьдесят метров в темноте, и на повороте пропустил посыльного из избы. За эти несколько минут люди успели сделать то, чему я их учил весь вечер.

Юдин стоял у пролома и вполголоса говорил соседней паре:

— В ту дыру бросили, в левую. В ту, где тряпки. Настоящий пост целый. Двоих видел: один у просадки, второй от кустов бил, тот ушёл правее, к бузине.

Он говорил ровно, немного громче, чем нужно, — глухота ещё не прошла.

Я подошёл и стал рядом. У него по щеке шли две тонкие царапины от каменной крошки, и он их не вытирал.

— Дёмин где?

— Посыльный сказал, у фельдшера. Скворцов вытащил. — И тут же, торопливо, как будто боялся, что не успеет: — Я не стрелял. Я по звуку не стрелял, я дёрнул.

— Я видел, что ты дёрнул, — сказал я. — У меня в руке отвод.

Он замолчал. Потом сказал очень тихо, уже не докладывая:

— Я думал, я тогда умру, если не выстрелю.

— Все так думают. — Я положил руку на камень рядом с его рукой. — Теперь смотри правее, где бузина. Слушай сад. Всё остальное — потом.

Хвалить его в тот момент было нельзя. Похвала — это точка, а ночь ещё не кончилась.

Немцы отходили.

Их было не видно, но было слышно — по тому, как в двух местах сразу тронулась трава, и по тому, как за оградой негромко брякнуло железо: кто-то задел стволом о камень. Они уходили наискось, к перелеску, той же дорогой, какой пришли.

И вот тут меня и скрутило желание, с которым я потом дрался всю оставшуюся войну.

Их было двое. Может, трое. Они только что бросили гранату в мой пост, оглушили моего человека и теперь уходили — уставшие, злые, спиной ко мне, по мокрому лугу, где их можно было догнать. У меня за алтарной стеной сидел резерв: шесть человек, из них четверо старых, и все они не спали и все они хотели того же самого.

Я вернулся к резерву, сказал: «За мной», и мы вышли.

Мы успели сделать шагов десять от угла — я, Опарин и четверо, — когда из сада, из-за яблонь, одиночно ударило.

Пуля щёлкнула в угол каменной кладки в полуметре от моего плеча, и брызнуло крошкой, и я услышал, как эта крошка ссыпалась в траву.

Мы разом пригнулись и отпрянули за выступ кладки. Я прижал Опарина плечом к стене.

Из сада.

Не из-за ограды, куда мы смотрели. Не с севера, откуда пришли. Из сада, у нас за спиной справа, с той стороны, куда мы всей группой сейчас собирались повернуть корпусом, огибая угол.

Я прижимался к камню ещё секунду, и за эту секунду у меня в голове сложилось всё: и стоянка на обочине днём, и свист перед подходом, и то, что граната полетела в первую попавшуюся дыру, — они не разведывали, где у нас пост. Они проверяли, есть ли у нас пост вообще. И приготовили того, кто будет смотреть, куда мы после этого побежим.

А побежать мы могли только одним способом: всей группой, мимо двора, оставив за спиной пустой проход между оградой и церковью — тот самый, по которому от северного поста ходят к раненым и по которому носилки идут в подвал.

— Назад, — сказал я.

Опарин уже поднял руку, показывая: вон он, вон, уходит, ещё видно, — и я увидел тоже: серое пятно на сером лугу, метрах в ста двадцати, ныряющее в туман.

— Кондрат Силантьич. Назад.

— Да он же вот! — сказал Опарин с болью в голосе.

— Обернись.

Он обернулся. В проходе, в десяти шагах от нас, стоял санитар — тот самый молодой, с тряпкой на голове, — с пустыми носилками. Он вышел на шум, замер и теперь ждал, пока мы решим, что делать, и не знал, идти ему или стоять. Ему нужно было пройти к избе и вынести оттуда следующего, и весь его путь лежал через двор, который мы сейчас собирались оставить без единого своего глаза.

— Ложись! К стене! — крикнул я санитару. Тот опустился вместе с носилками и пополз за выступ.

— Мы сейчас уйдём на сто метров, — сказал я уже Опарину. — Этот человек останется тут один. И тот, кто бьёт из сада, останется тут с ним.

Опарин посмотрел на санитара. Потом на луг, где уже ничего не было видно.

— Тьфу, — сказал он.

Мы вернулись по одному, а не гурьбой, и я пошёл последним. И, честно говоря, идти последним было не благородство. Просто мне нужны были лишние две секунды, чтобы перестать хотеть.

Потом мы закрывали проход.

В церкви у стены стояли снятые с петель нары — немцы сколотили их из церковных лавок, и половина лавок уцелела целиком: тяжёлые, дубовые, с толстой спинкой, трёхаршинные. Мы с Хвостовым выволокли одну и потащили через двор.

— Прикроет? — спросил кто-то из новеньких, помогая.

— Дерево пуля прошьёт насквозь, — сказал я. — И тебя за ним прошьёт. Не думай, что за ней можно стоять.

— А зачем тогда?