Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 6 (страница 4)

Стояли они так, что оттуда, из-за кювета, отлично просматривался выезд с площади на дорогу — тот самый, единственный, по которому всегда и все выезжали из Взгорья.

— Ну, — сказал Опарин, вставая и разминая колени. — Он за час далеко не ушёл. Дай мне двоих, я по канаве до кустов дойду и посмотрю. Может, он там и сидит.

— А может, и не сидит.

— Так и узнаем.

— Кондрат Силантьич. Если он сидит и ты его возьмёшь — хорошо. Если он ушёл — ты мне на два часа выключишь трёх человек и оставишь амбар без старшего. А если их двое и второй лежит с той стороны от кустов — ты мне их и отдашь.

Он засопел.

— Я, между прочим, не мальчик.

— Я знаю. Поэтому и не пущу.

— Тогда что? — сказал он уже сердито. — Так и будем сидеть и ждать, пока он нас зарисует?

— Нет. Мы ему покажем то, что он ждёт увидеть.

Я объяснил, и он послушал, и ворчал ещё минуты две, но ворчал уже по-другому — так ворчат, когда прикидывают, как делать.

Мы сделали вот что.

Пустую телегу выкатили на площадь и поставили её за уцелевшим куском ограды так, чтобы с дороги было видно край оглобли и колесо — и всё. Телега как телега: стоит у выезда, ждёт погрузки. Возле неё на протянутой верёвке Хвостов повесил две шинели с убитых, чтобы ветер их шевелил. Раз в четверть часа кто-нибудь из резерва проходил за уцелевшей оградой с пустым ящиком. С дороги на миг показывался верх груза, сам человек оставался ниже камня. Живых у телеги не было ни одного.

А телеги настоящие мы пустили через сад.

Сад начинался за церковной оградой, от него оставались десятка два яблонь с обломанными ветками, и между ними шла старая межа — две колеи, заросшие травой, по которым до войны, видимо, возили навоз. Колеи выводили к амбару, а за амбаром был широкий проход между глухой стеной и плетнём, и оттуда — на дорогу, но не у выезда, а много ниже, за поворотом, куда от кювета уже не смотрело ни одного глаза.

Возницу привёл Опарин, потому что тот отказался ехать «в кусты».

— Куда я в темноте по саду, — сказал возница, коренастый мужик в бабьем платке поверх шапки. — У меня лошадь пуганая. У меня раненые. Я поеду где ездят.

— Где ездят — там тебя и ждут, — сказал Опарин. — Ты слышишь, что тебе говорят? Там след чужой.

— Мало ли чей след.

Я не стал спорить. Я взял его лошадь под уздцы и пошёл впереди пешком, и Опарин пошёл рядом с колесом, и так мы провели первую упряжку через сад шагом, и она прошла.

В саду возница вдруг сказал: «Стой». Мы стали. Он показал кнутовищем на низкую ветку, чёрную на чёрном, — я её не видел, а он видел.

— Лошадь-то пройдёт, — сказал он. — А вот кто с раненым сидит — тому она прямо по темечку.

Хвостов подошёл с топориком и срубил её в два удара, и мы оттащили в сторону. Потом я поставил двух человек на тёмных поворотах — одного у второй яблони, другого у амбарного угла — не охранять, а просто стоять и показывать рукой, куда правее. Потому что ночью самая длинная дорога — та, на которой ты не знаешь, где следующий поворот.

— Ну вот, — сказал возница другим голосом, когда мы вышли к плетню. — Так-то можно.

Амбарный проход мы закрыли не растяжкой — по соседним дворам ещё ходили свои, и я не хотел утром выковыривать из плетня чьи-нибудь кишки. Мы посадили там двоих с гранатами наготове: Селиванова, с его перевязанным плечом, — он всё равно не мог идти в цепь, но сидеть и смотреть мог, — и одного из новеньких.

— Прохор, ты как? — спросил я.

— Сижу, — сказал Селиванов. — Сидеть я сегодня мастер. Ты, Андрюха, скажи мне только, кто по этой дороге ходить будет, чтоб я своего не приголубил.

— Свои идут с телегой и говорят «Опарин». Всё, что без телеги и молча, — не свои.

— Опарин так Опарин, — сказал Селиванов. — Хорошее слово. Немец такое не выговорит.

Ковригин пришёл к телеге последним, когда на неё уже уложили двоих и клали третьего. Он не сел.

— Поезжай, — сказал он вознице. — Я со второй.

— Иван Кузьмич, — сказал я, — вам бы с первой.

— С первой поедет тот, кого мы не довезём, если он пролежит ещё час, — сказал Ковригин и повернулся к своему санитару, молодому, с обмотанной тряпкой головой: — Запоминай. После этих — двое из избы, потом с бедром. С бедром последним, он терпит. Понял? Повтори.

Санитар повторил.

С первой телегой поехал санитар. Вторую задержали на дороге: к ней Ковригин собирался, но до её прихода остался у своих раненых. Телега ушла в сад. Мы слушали, как колёса меняют звук — сначала чмокают в грязи двора, потом шелестят по траве меж яблонь, потом опять чмокают уже за амбаром, — и всё это время я ловил себя на том, что жду выстрела с дороги и заранее решаю, что буду делать, если он раздастся.

Выстрела не было.

Скворцов прибежал через семь минут, задохнувшись.

— Прошли! За поворот прошли, я до самого угла добежал, они там на укатанное вышли и ходу!

— Молодец. Теперь назад к паперти.

Он убежал. А я остался стоять у амбара, и Опарин рядом со мной сказал, глядя в темноту:

— Я, знаешь, что подумал. Мои-то ящики, которые ты меня заставил в избу тащить, — за них уже сегодня вечером взялись. Прикрытие брало.

— И?

— И ничего. — Он помолчал. — Раньше бы я сказал: растащили запас, теперь ищи-свищи. А выходит, что запас теперь там, где руки.

К полуночи у нас было четыре живых места, связанных канавой, садом и человеческим счётом, и оставалось сделать последнее — придумать, как северный пост ночью позовёт на помощь, не выдав себя голосом.

Днём это решалось просто: Хвостов привязал к столбику красный лоскут, который с избы было видно и который немцу ничего не говорил. Ночью лоскута не существует.

— Шнур, — сказал Хвостов. — От вас до избы. Дёрнул раз — вижу; дёрнул два — идут; дёрнул три — иду сам к вам.

— Если он порвётся?

— Тогда голосом. Слово короткое надо.

Слово выбрали «ольха» — я не помню, кто предложил, кажется, Дьячков. Оно коротко звучит, его не спутаешь ни с «алярм», ни с чем ещё, и оно не похоже на команду.

Шнур мы тянули втроём: Хвостов, Юдин и я. Немецкой проволоки в подвале нашлось два мотка, тонкой, гладкой, чёрной, — они, видно, тянули её к своим постам и не всё выбрали. Мы протянули её от обломка надгробия у северной ограды через канаву к углу избы, привязали к вбитому в сруб гвоздю, и я сказал: пробуем.

Юдин дёрнул. В избе стукнуло.

— Ещё раз.

Дёрнул ещё. Стукнуло слабее. На третий раз не стукнуло совсем.

Я пошёл по линии пальцами, в темноте, на четвереньках почти, перебирая проволоку рукой, — сорок шагов, шестьдесят, — и на выходе из канавы нащупал, где она цепляет. Там из полусгнившей слеги торчал гвоздь, кованый, старый, загнутый крючком, и проволока при натяжении ложилась на него и вставала, и дальше усилие не шло.

— Хвостов.

Он пришёл, потрогал, хмыкнул.

— Хозяйский гвоздь, — сказал он с уважением. — Вот на таких вся деревня и держится.

Он не стал выдёргивать гвоздь — сказал, что дерево крошится и слега упадёт. Он перекинул проволоку поверх, привязал к сучку выше, и получилось, что она идёт на весу и ни на чём не лежит. После этого дёрнуло три раза из трёх, и в избе Дёмин здоровой рукой ответил двумя ударами по ведру — принял.

Я прошёл линию ещё раз, уже целиком, от начала до конца, и не потому, что не доверял Хвостову, а потому, что знал за собой: всё, что не проверено ногами, проверяется потом кровью.

И заодно, проходя, я увидел, что Хвостов сделал ещё одну вещь, о которой я его не просил.

В ограде, в двадцати шагах левее настоящего поста, был осыпавшийся участок. Хвостов выбрал из него несколько камней, и получилась щель — вернее, получилось нечто, очень похожее на щель, из которой смотрят: тёмная дыра в человеческий кулак, с наваленными по краям камнями и с чёрным тряпьём в глубине.

— Это что?

— Это чтоб было куда кидать, — сказал Хвостов. — Он же ищет, где мы. Пусть найдёт.

— А если он найдёт и в неё не попадёт?

— Значит, руки кривые, — сказал Хвостов и пошёл спать свои полтора часа.