Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 11 (страница 9)

— Значит, планируем на две ходки и на полтора часа.

— И площадку надо, — сказал Жаров. — Чтоб не на дороге грузиться. Чтоб машина стояла, а люди шли к ней от укрытия, а не поперёк.

— Найдёшь по месту.

— Найду, — сказал он. — Я тогда с разведкой поеду вперёд, если пустите.

Самойлову я нашёл по телефону через полчаса — её батарея стояла в двенадцати километрах, и нас, по счастью, посадили на один провод через штаб бригады.

— Вера. Это Гринёв.

— Слышу, что Гринёв. Говори коротко, у меня тут сматываются.

— Нас подняли на час ночи. Идём на северо-запад, за колонной.

— За какой колонной?

— Немцы гонят людей. Наших. Разведка подтвердила: идут двумя дорогами, где-то в тридцати километрах.

В трубке помолчали.

— Гринёв, — сказала Самойлова, и голос у неё стал другой, рабочий. — Ты сейчас скажешь: «Вера, поддержи». А я тебе заранее говорю: по колонне я стрелять не буду, и никто не будет, и ты сам не попросишь.

— Я и не прошу.

— Тогда что?

— Дороги отхода, — сказал я. — Мне нужно, чтобы ты могла достать не колонну, а то, что за ней и перед ней: развилки, мосты, места, где они могут развернуться и уйти. И мне нужно, чтоб между нами был человек, который в темноте скажет тебе не «правее», а квадрат и ориентир.

— Осипов твой жив?

— Жив.

— Тогда посади Осипова на мою волну заранее, до выхода, и пусть он у меня проверит связь не один раз, а три, — сказала Вера. — И, Андрей. Если вы их догоните, я хочу знать от вас одну вещь как можно раньше.

— Какую?

— Где кончаются люди и начинается охрана, — сказала она. — Если ты мне этого не скажешь, я не выстрелю вообще. Так и знай заранее, чтоб потом не было разговоров.

— Я это и сам себе сказал, — ответил я.

Зося пришла на командный пункт в одиннадцатом часу, когда я уже стоял над картой с Мельниковым.

В этот поздний час я её здесь не ждал.

— Товарищ капитан. У меня к вам, и это, наверное, важно.

— Говорите.

— Вы ищете колонну.

— Ищем.

— У меня есть Стась, — сказала она. — Мальчик, который у меня в школе не пишет. Он был в этой колонне.

Я отложил карандаш.

— Как — был?

— Их гнали мимо нас в конце июня, — сказала Зося. — Его с матерью взяли в Подлесном. Он в дороге заболел, у него был жар, и на третьем привале мать его столкнула в канаву и велела лежать, а сама пошла дальше, чтобы не заметили. Его подобрала Кулиничиха через сутки.

Я слушал и чувствовал, как у меня становятся холодными руки.

— Он что-нибудь говорил про колонну?

— Он мало говорит, — сказала Зося. — Но он однажды сказал одну вещь, и я её запомнила, потому что не поняла. Он сказал: «мама шла, а я ехал».

— Ехал?

— Ехал, — сказала Зося. — Я спросила, на чём. Он сказал: в автобусе.

Мельников поднял голову от карты.

— Какой автобус в колонне?

— Я не знаю, — сказала Зося. — Я вам передаю его слова.

Я подошёл к ней и сказал то, что считал тогда и считаю до сих пор самым важным из сказанного мною в тот вечер:

— Зося Антоновна. Я вас очень прошу об одном. Не расспрашивайте его сейчас сами и не приводите его сюда.

Она нахмурилась.

— Я и не собиралась его приводить. Я хотела, чтоб вы знали.

— Я знаю. Слушайте дальше. Через полтора часа сюда придут разведчики. Они захотят его расспросить, и они будут правы, что захотят. И вот тут надо сделать всё аккуратно, иначе мы сами себе всё испортим.

— Чем испортим?

— Тем, что он захочет нам помочь, — сказал я. — Ему десять лет, перед ним будут стоять взрослые с оружием, и он поймёт, что от его слов зависит, догоним мы его мать или нет. И он начнёт вспоминать то, чего не видел. Не соврёт — именно вспомнит. Так бывает.

Зося смотрела на меня и молчала.

— Поэтому, — сказал я, — расспрашивать его будете вы, и один раз, и в вашей комнате, и при знакомом ему взрослом. И пусть он скажет только то, что видел сам. Записывайте прямо его словами, не своими.

— А если я не сумею?

— Сумеете, — сказал я. — Вы вчера при мне двух свидетелей спросили так, что я бы всё испортил, а вы нет.

Разведчики вернулись без десяти двенадцать с двумя снимками.

Это была не работа Зиминой: нам передали из штаба бригады два отпечатка аэрофотосъёмки, сделанной в тот же день после полудня, и лейтенант-разведчик привёз их в планшете, проложив газетой.

Мы разложили их на столе под лампой.

Снимок был серый, мутный по краям, с той странной плоскостью, какая бывает у видов сверху: дорога шла наискось через кадр, и по ней тянулось то, что сначала кажется царапиной на бумаге, а потом оказывается людьми.

— Вот, — сказал лейтенант и повёл карандашом, не касаясь снимка. — Голова колонны здесь. Вот тут разрыв, метров триста. Вот хвост. По длине и по плотности считаем: от восьмисот до тысячи человек.

— Охрана?

— Вот эти точки на обочине — и по ним видно, что они идут не в общем строю, а по краям. И вот, в голове, две машины. Легковая и грузовик.

— А это? — спросил Мельников.

Он показал в середину колонны.

Там, между двумя тёмными сгустками людей, стояло что-то отдельное: прямоугольник, длиннее грузовика, с более светлым верхом.

— Не знаю, — сказал лейтенант. — Похоже на автобус. Может, санитарная.

Я стоял и смотрел на этот прямоугольник, и у меня в голове стучало: «мама шла, а я ехал».

Я позвал связного из сеней.

— Приведи Зосю Антоновну. Одну, без мальчика.

— Товарищ капитан, время, — напомнил лейтенант-разведчик, накрыв ладонью край снимка.