Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 11 (страница 8)

Она недоверчиво прищурилась, потом смягчилась.

— Ну хорошо, — сказала она. — Тогда я тебе уступлю в другом. Дверь будет с хорошим замком.

— С этим ключом не подойдёт.

— С этим не подойдёт, — согласилась Александра и взяла ключ с колена. — Этот пусть лежит отдельно. Вместе с письмами.

Она завернула ключ и снимок в один платок, вместе, и убрала в ту же сумку, в боковой карман.

Мы просидели ещё полчаса и ни разу не сказали «когда кончится война». Мы говорили про то, где может быть эта комната: она хотела при больнице, потому что при больнице всегда дают жильё; я говорил, что при больнице комнаты сырые. Мы поругались про сырость и помирились, и поцеловались, и она сказала, что от меня пахнет торфом, и что она этот запах теперь всю жизнь будет помнить.

— Мне пора, — сказала она, вставая.

— Когда вас двинут?

— Не знаю. Наверное, вслед за вами.

Она поправила сумку на плече, и ключ звякнул через ткань — глухо, потому что был обмотан ниткой.

Пять дней мы жили как люди, и я это запомнил по мелочам, а не по крупному.

Мылись по сменам, в шатре, поставленном у ручья, — и первая смена была не по старшинству, а по очерёдности выхода: те, кто пойдёт первым, моются первыми, потому что их могут поднять раньше. Это я объявил заранее, и это сняло половину обид.

Сапожник у нас был из нового пополнения, Кислицын, тихий мужичок, и он за пять дней перебрал восемьдесят с лишним пар, и я к нему подходил трижды и трижды видел одно и то же: он отдавал сапог не в общую кучу, а тому, кто принёс, и заставлял тут же надеть и пройтись.

— Ходи.

— Да чего ходить, всё нормально.

— Ходи, я сказал. Вон до угла и обратно.

— Ну сходил.

— Жмёт?

— Малость в подъёме.

— Значит, не малость, — говорил Кислицын и забирал обратно. — На марше твоя малость станет кровью.

Из обещанных ста двадцати к двадцать восьмому привезли семьдесят с чем-то; остальных задержали в запасной части. Прибывших распределили на второй день, и распределяли мы с Мельниковым и ротными полдня, и я держался своего правила, которое завёл ещё под Ржевом: новичка не ставить к новичку.

Мельников ворчал.

— Не выйдет по двое. У меня в первой роте стариков всего одиннадцать, а даю им девятнадцать.

— Тогда к опытному по двое новых. Старших назовёшь поимённо. Сначала пройдёте маршрут налегке, потом с грузом; пока не научатся держать друг друга в поле зрения, на пост их одних не ставь.

Кухню и медпункт я перевёл заранее, на четвёртый день, — не потому, что они мешали, а потому, что маршрут у нас менялся, и я не хотел, чтобы в час выхода кухня стояла позади всех и догоняла.

Повар был против.

— Товарищ капитан, я тут обжился. У меня тут печь сложена, у меня тут вода рядом.

— Ты тут обжился на четыре дня. А выходим мы на север, и если ты останешься здесь, ты будешь тащиться за хвостом.

— А если не выйдем?

— Тогда сложишь печь на новом месте, — сказал я. — Она у тебя из кирпича, а кирпич мы возим.

Он ворчал ещё день, а потом сам пришёл и сказал, что на новом месте лучше, потому что ветер в другую сторону и дым не идёт на людей.

Приказ пришёл на пятый день в семь вечера.

Я сидел в избе с Ершовым и разбирал ведомость на обувь, когда вошёл связной от комбрига, и по его лицу я всё понял раньше, чем он раскрыл рот.

Мы уходили не через двое суток. Мы уходили в час ночи.

Шесть часов.

Первые тридцать секунд у меня в голове было пусто и звенело, как всегда в таких случаях, а потом стало хорошо: потому что я вспомнил, что мы сделали за эти дни, и понял, что шесть часов — это много, если люди вымыты, обуты и накормлены.

— Ершов. Зови ротных. Не сюда — я сам обойду. Мне нужен один ответ от каждого, и я буду спрашивать не «готовы ли вы».

— А что?

— Я буду спрашивать: кого ты можешь поднять прямо сейчас и что у тебя не пришло.

Я обошёл их за час.

В третьей роте — Кутепов доложил за ротного, потому что ротный был на дальнем посту: две трети готовы полностью, у третьего взвода нет патронов к пулемётам, ждут подвоза.

Во второй — всё есть, но двадцать человек только что сменились с работ на гати и спят четвёртый час.

В первой у Мельникова — готовы все, потому что Мельников, как выяснилось, ещё вчера велел людям спать в обмотках.

— Ты откуда знал?

— Не знал, — сказал он. — Я так всегда, когда стоим больше трёх дней. Расслабляются.

Я собрал их у себя в половине девятого и распределил не по номерам, а по готовности.

— Идём не одной колонной и не одновременно, — сказал я. — Первым идёт Мельников: у него всё есть и люди спали. За ним — вторая рота, у неё есть боеприпас, но люди с работ; поднимем их в одиннадцать, дадим ещё два часа сна и накормим на ходу.

— А третий взвод третьей роты? — спросил Кутепов.

— А третий взвод третьей роты ждёт подвоза и выходит, когда получит, — сказал я. — И не за нами по пятам, а по маршруту, с точкой соединения. Ершов, где точка?

— Развилка у Дубков, — сказал Ершов, не заглядывая в карту. — Там их встретит проводник от Мельникова.

— Записал?

— Записал и продублирую связному.

Жаров пришёл сам, не дожидаясь вызова, и пришёл с промасленной тетрадкой.

Он был у нас с сорок второго и за эти два года из освобождённого механика стал тем, к кому идут все, у кого что-нибудь не едет.

— Товарищ капитан. Я слышал.

— Слышал — хорошо. Что у тебя на ходу?

— Две полуторки и трофейная, — сказал Жаров. — Трофейная с перебоями, я ей завтра хотел карбюратор перебрать, а теперь не успею, значит, пойдёт как есть и на ней поеду я сам.

— Мне нужно место под людей.

Он поднял на меня глаза.

— Под каких людей?

— Под тех, кого мы, может быть, отобьём, — сказал я. — Если колонну догоним.

Жаров помолчал, что-то подсчитывая.

— Под раненых или под ходячих?

— И тех и других. Считай на пятьдесят человек и считай честно.

— Пятьдесят не увезу за раз, — сказал он. — Увезу двадцать пять лёжа или сорок сидя, и то если по две ходки. Товарищ капитан, я вам сразу скажу, чтоб вы потом на меня не глядели: бортов у меня три, а ходка туда-обратно по такой дороге — полтора часа.