Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 11 (страница 10)

— Я знаю, сколько времени.

Она пришла через пятнадцать минут, и пришла не одна.

Я увидел их от двери и сразу пожалел, что не сказал точнее: Зося вела за руку Стася.

— Зося Антоновна, — сказал я тихо и зло. — Мы же условились.

— Условились, — сказала она так же тихо. — Товарищ капитан, я его не расспрашивала. Я вышла, а он не спал и сидел на крыльце. Он видел, что я иду сюда. Он спросил, правда ли, что вы пойдёте за его мамой.

— И вы сказали правду.

— Я сказала правду, — сказала Зося. — Я ему за эти дни ни разу не соврала и не собираюсь начинать сегодня.

Стась стоял в дверях. Он был в чужой большой рубахе, подпоясанной верёвкой, босой, и смотрел не на меня, а на стол.

На столе под лампой лежали снимки.

Он прошёл мимо меня — я не успел его остановить и, честно говоря, не стал, — подошёл к столу и поднялся на цыпочки.

Он смотрел на серую мутную дорогу, на царапину из людей, и мы все четверо стояли и молчали, и я слышал, как за окном заводят машину.

Потом он поднял руку и показал пальцем туда, где ещё лежал карандаш разведчика, остриём к светлому прямоугольнику. Бумаги он не коснулся.

— Вот, — сказал Стась.

— Что вот? — спросила Зося.

— Автобус, — сказал он. — Я в нём ехал.

Он сказал это спокойно, и от этого спокойствия у меня по спине пошёл холод.

— Стась, — сказала Зося, присев рядом с ним. — Ты уверен? Ты его отсюда, сверху, никогда не видел.

— Он длинный, — сказал мальчик. — И крыша светлая. Нас с бугра вниз к нему вели, я крышу видел. Он такой и был.

Лейтенант убрал карандаш. Этого сходства было мало, чтобы узнавание считать доказанным, но достаточно, чтобы расспросить утром отдельно от снимка.

Он ещё постоял, разглядывая, и добавил то, ради чего, как я потом понял, он сюда и пришёл:

— Там дети.

— Где?

— В автобусе, — сказал Стась. — Там только дети. Нас туда посадили, а мамки шли пешком. Мамки сзади шли.

Он повернулся ко мне — первый раз за всё это время посмотрел прямо на меня, — и спросил:

— Вы туда стрелять будете?

Глава 4

— По автобусу стрелять не будем, — сказал я Стасю. — А остальное мне ещё надо проверить.

Снимок я передал лейтенанту. Зося увела мальчика, и в час ночи роты вышли, как было приказано. К утру мы подтянулись к Малой Гуте; сборный пункт и летучка переместились на ток за нашими исходными. Колонну ещё искали разведчики. Я заехал туда на машине Жарова: теперь Зося могла спокойно расспросить Стася, без карты, оружия над столом и чужих подсказок.

Аэрофотоснимки лежали закрытыми в планшете Ершова. По ним можно было судить о длине колонны и светлой крыше машины. Ни цвета борта, ни устройства двери на них не различить.

Зося сидела перед ним на корточках, и я стоял в трёх шагах, и мне до зуда в ладонях хотелось спросить самому, и я молчал, потому что она делала это лучше.

— Стась, — сказала она, — расскажи про автобус. Только не спеши.

— Я не спешу.

— Скажи мне только то, что ты сам видел. Не то, что тебе говорили, и не то, что тебе кажется. Ты сам в нём ехал?

— Ехал, — сказал он.

— Что ты в нём помнишь?

— Полоса. — Он провёл пальцем по доске, заворачивая у сучка. — Синяя. Она по боку идёт и под окном заворачивает. Я на неё смотрел, когда нас гнали, потому что я стоял и ждал, пока залезут.

— Синяя точно?

— Точно. Тёмно-синяя, а сверху жёлтенькое было, но облезло.

Он сказал это буднично, как говорят о вещи, которую разглядывали много часов подряд, потому что больше разглядывать было нечего.

— Ещё что? — спросила Зося.

— Дверь.

— Что дверь?

— Она не закрывалась. Её толкали вдвоём. Она сперва идёт, потом становится и скрипит, и её надо вверх подымать и толкать. — Он показал руками, как подымают и толкают, и в этом движении было больше правды, чем в любом описании. — Один раз её совсем заело, и нас полчаса не выпускали, и Верка обмочилась.

Зосин карандаш замер над строкой.

— Верка — это кто?

— Маленькая. Из нашего автобуса.

— Запомню, — сказала Зося и записала имя.

Она писала карандашом в ученической тетради в косую линейку — других у неё не было, — и писала не подряд, а столбиком: полоса синяя тёмная; сверху облезлое жёлтое; дверь передняя, перекошена, поднимать и толкать.

— А куда вас везли? — спросил Стась сам.

— Вот об этом я тебя и хотела спросить. Ты знаешь?

— На Слоним, — сказал он быстро. — Или на Волковыск.

Зося положила карандаш.

— Ты это слышал от кого-то или сам видел?

Он замялся.

— Я думаю, что на Слоним.

— Ты думаешь. А видел?

— Из автобуса плохо видно, — сказал он, и голос у него стал тише. — Там окна замазаны, только вверху щёлочка. Я небо видел. И провода.

— Вот и хорошо, — сказала Зося. — Значит, мы так и запишем: не видел. Ты мне очень помог, Стась. Ты мне помог тем, что не стал придумывать.

Он посмотрел на неё недоверчиво — он явно ждал, что его будут дожимать, и был готов придумать что угодно, лишь бы взрослым понравиться, — и, не дождавшись, шмыгнул носом.

Я вышел из сарая на солнце.

Сборный пункт мы поставили на бывшем колхозном току, в двух километрах позади наших исходных: длинный навес, весы, две телеги, полевая кухня и медицинская палатка. Под навесом на соломе сидели и лежали те, кого мы вывели из затопленной деревни несколько дней назад, и те, кто приходил сам все эти дни из лесу — по двое, по трое, целыми семьями.

Стася подобрала Кулиничиха: на привале мать столкнула заболевшего мальчика в канаву и велела лежать, сама ушла за конвоем, чтобы не заметили пропажи. Он сутки пролежал один. Про мать спрашивал редко, будто боялся истратить вопросы раньше ответа.

— Товарищ капитан.

Ершов подошёл с папкой под мышкой, как всегда, будто она приросла.

— Я взрослого нашёл. Никодим Лукич, из Речицы, он с той же колонны ушёл на четвёртые сутки. Он в третьей палатке, ему ногу перевязывают.