Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 11 (страница 12)

Я сел на корточки перед Стасем.

— Ты нам помог. Про дверь, про Верку — этого разведчики не знали. А теперь оставайся здесь, с Зосиной помощницей.

Он поднял голову, и я увидел, что он ждал другого.

— Я дорогу помню, — сказал он. — Я могу показать.

— Не можешь. Ты дорогу помнишь из автобуса, у которого окна закрашены. Ты сам мне сказал, что видел небо и провода.

— Ну я бы...

— И, — сказал я, — туда, куда мы сейчас пойдём, детей не берут. Никаких. Ни тех, кто помнит, ни тех, кто не помнит.

Зося забрала нож, сложила и положила на брус. Он насупился, и подбородок у него задрожал, и он изо всех сил делал вид, что это от солнца.

— Там Верка, — сказал он. — Она маленькая. Она без меня не вылезет.

Я посмотрел на пустую щепку, которую он всё ещё сжимал, и протянул ладонь. Стась положил её мне в руку, не глядя. Мне пришлось сперва сглотнуть.

— Расскажи про неё. Как её позвать, чтобы она отозвалась?

— Вера. Верка. Фамилию не знаю, она с Гомеля.

— Сколько ей лет?

— Шесть. Или семь.

— А узнать её как? Во что она одета?

— Маленькая. Волосы белые. У неё кофта серая, с дыркой вот тут, — он показал на локте, — и она всё время за рукав держится. Не за руку, а за рукав.

Зося сняла с бруса тетрадь, положила на колено и записала приметы, повторив вполголоса: серая кофта, дырка на локте.

— Стась, — сказал я. — Я не могу тебе обещать, что мы её вывезем. Я могу обещать другое: если она там, то её будут звать по имени, а не гнать в толпе. Вот этим ты ей помог сейчас, сидя здесь.

Он кивнул, не глядя.

Я оставил его с Зосиной помощницей, немолодой женщиной из той же деревни, — она при нём была вторые сутки и знала, когда он просыпается ночью.

А потом Жаров повёз меня на своей полуторке в штаб полка ломать приказ. Я попросил его дождаться: дорогу и погрузку он должен был объяснить сам.

Приказ, если говорить честно, был не глупый.

Он был составлен по сведениям, которым уже несколько дней.

Двадцать девятого июня наблюдение с воздуха дало по этой дороге движение: колонна, техника, грузовики — и в полку решили то, что решил бы всякий: отходящий транспорт бьют. Дивизион пристрелял два участка — по голове колонны у развилки и по хвосту в сосняке, — и всё, что от нас требовалось, это дать сигнал.

Штаб полка стоял в Речице, в уцелевшем доме с сорванной крышей, накрытой брезентом. Подполковник Гурьев, которого я знал третий месяц, сидел за столом без гимнастёрки, в нательной рубахе, потому что в доме было тридцать градусов, и пил чай из стакана в подстаканнике — бог знает где он его взял и возил с собой всю Белоруссию.

— Гринёв, — сказал он. — Ты почему не на месте?

— Товарищ подполковник, по колонне на дороге Малая Гута — Дубрава. Прошу отменить огневой налёт.

Он поставил стакан.

— Так. Садись и говори коротко.

Я разложил на столе то, что привёз.

— Сведения, по которым назначен налёт, — от двадцать девятого июня, с воздуха. Там сказано: транспорт. Это правда: там есть бронемашина, две подводы и грузовик в хвосте.

— Ну вот.

— А ещё там есть, — сказал я, — от четырёхсот до шестисот человек пеших. Гражданских. Угоняемых. И автобус с детьми.

— Откуда данные?

— Три источника, независимые. Мальчик, спасшийся из колонны и подобранный Кулиничихой, — описал автобус. Мужчина, сбежавший из той же колонны на сутки позже, — описал его же, и назвал примету, которой мальчик не называл. И моя разведка, которая наблюдала колонну сегодня с одиннадцати до четырнадцати и описала автобус так же, не зная ни того, ни другого.

Гурьев отставил стакан и притянул к себе тетрадный листок, где Ершов свёл все три описания в три столбца.

Он читал долго, сверяя строки пальцем.

— Это ты хорошо сделал, что столбиками, — сказал он наконец. — Дальше.

— Дальше главное. Если мы бьём по голове и по хвосту, то между головой и хвостом идут те, кого мы освобождаем. Они побегут. Побегут в поле, в обе стороны, вразброс, и часть побежит вперёд, на разрывы.

— Я это понимаю не хуже тебя, — сказал Гурьев, и в голосе у него появилась та самая усталая жёсткость, за которой обычно следует отказ. — А теперь скажи мне, капитан, как ты остановишь бронемашину и грузовик без артиллерии. Своими сапогами?

— Не бронемашину, — сказал я. — Дорогу.

Я развернул карту Жарова.

Дальше был разговор, в котором я впервые за войну почувствовал, что говорю не как человек, которому что-то разрешают, а как человек, которому что-то поручают.

Я показал выемку перед мостиком: семьсот метров дороги в откосах, канава, ольшаник, торфяная колея за ним.

Я показал, где Климов повредит мостик — не под колонной, а перед ней, после того как головная охрана пройдёт.

Я показал, где Жаров поставит поперёк обратного проезда подбитую машину, которую он ещё позавчера присмотрел в кювете за Гутой.

Я показал два выхода для людей: низом за ольшаник и дальше по торфяной колее — и место, где их примут.

— Красиво, — сказал Гурьев. — А если они не встанут, где ты нарисовал?

— Тогда мы их не берём сегодня и ведём наблюдение дальше.

Он поднял брови.

— То есть ты допускаешь, что колонна уйдёт?

— Я допускаю, что она уйдёт на переход, — сказал я. — Я не допускаю, что мы начнём и бросим на полдороге. Если разрыва между охраной и автобусом не будет, Климов мостик не тронет, и всё отменяется до завтра. То же самое, если у самого мостика останутся пешие: ради расстояния от автобуса мы их под взрыв не подставим.

— А если завтра их посадят в эшелон?

— Тогда я буду виноват в том, что не рискнул, — сказал я. — Но я не буду виноват в том, что положил детей своими руками.

Гурьев допил чай.

— Самойлову позовите, — сказал он в дверь.

Вера вошла через десять минут — в пилотке, в сапогах не по размеру, с планшетом, и сразу, ещё от порога, увидела на столе карту и поняла, о чём речь.

— Товарищ подполковник, лейтенант Самойлова.

— Ты уже майор по повадке, — буркнул Гурьев. — Смотри сюда. Твой дивизион пристрелял два участка. Гринёв просит их не трогать. Скажи мне как артиллерист: что ты можешь по этой дороге, чтобы не накрыть людей?

Вера подошла к столу и стала смотреть, и смотрела долго, водя пальцем вдоль дороги и останавливаясь на отметках высот.

Потом сказала:

— Так: по колонне — ничего. Совсем.

— Почему? Ты же кладёшь точно.

— Я кладу точно по видимой цели с наблюдением и с пристрелкой, — сказала она. — Тут ни того, ни другого. Дорога в выемке, наблюдения у меня оттуда нет, а по пристрелянному участку я работаю по площади. Площадь не разбирает, кто в ней стоит.

— То есть ты отказываешься?