Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 11 (страница 11)

— Он мальчика видел?

— Никак нет. Я специально смотрел: они в разных концах, и не разговаривали.

— Веди меня к нему. Планшет возьми, снимки покажем после рассказа.

Ершов перехватил папку под другую руку и повёл меня между телегами.

Никодим Лукич оказался мужиком лет пятидесяти, со ступнёй, разбитой до мяса, и с таким выражением лица, какое бывает у людей, которые давно решили, что их ни о чём хорошем спрашивать не будут.

Я сел рядом на ящик. Санитар смачивал присохший бинт, и Никодим сжимал пальцами край подстилки, стараясь не отдёрнуть ногу.

— Отец, мне нужно от вас одно. Не рассказ про всю дорогу, а одна вещь. Автобус в колонне был?

— Был.

— Опишите.

Он подумал, пожевал губами.

— Автобус городской, старый. Синий по низу, а выше не поймёшь, весь в пыли. Окошки закрашены. Детей туда сажали отдельно, взрослых не пускали, у меня свояченица просилась — не пустили.

— Дверь?

— А что дверь? — Он стиснул зубы, пока санитар отделял край повязки.

— Обыкновенная дверь?

— Да чёрт её знает, — сказал он. — Хотя нет, погоди. Заедало её. Конвойный на неё всякий раз ругался и ногой поддавал. Раз поддал, а она сорвалась и назад пошла, чуть ему по колену не дала. Он тогда орал.

— А ещё что запомнили на самой машине? — спросил я.

Никодим помолчал, пережидая боль.

— Крыло переднее мятое. Правое. Его о колесо тёрло, шофёр на остановке ломом отгибал.

Этого мальчик не называл. Ершов записал ответ и только затем развернул аэрофотоснимок. Никодим отодвинул его на вытянутую руку.

— Сверху не разберу. Длинное вон то? Может, он. Не поручусь.

— За снимок и не надо, — сказал я, принимая отпечаток и передавая его Ершову. — За то, что сами видели, спасибо.

Никодим отпустил подстилку: санитар уже накладывал свежую повязку. Два человека, которые не разговаривали друг с другом, описали одну и ту же машину.

Я поднялся с ящика и отодвинул его, освобождая санитару место.

— Отдыхайте. Больше расспрашивать не будем.

— А найдёте?

Я задержался возле него.

— Разведчики уже на дороге. Если увидят автобус, теперь узнают.

— Там моя сестра и двое её, — сказал он и отвернулся к брезенту.

Жарова я нашёл у кухни: он сидел на подножке своей полуторки, положив на колено планшет с картой, и ел из котелка левой рукой, не переставая писать правой.

— Николай.

— Сейчас, товарищ капитан. Вот тут допишу, а то забуду.

Он дожевал, отставил котелок и повернул ко мне планшет.

— Смотрите. Дорога от Речицы на запад одна: через Малую Гуту, потом сосняком, потом мостик через ручей, потом развилка и на Дубраву. Я по ней третьего дня ездил за трофейным движком и всё запомнил.

— Мне нужно место, где колонну можно остановить.

— Остановить её можно где угодно, — сказал Жаров. — Хоть телегу поперёк положи. Вопрос не в том, где остановить. Вопрос в том, где потом людей девать.

— Объясняй.

Он ткнул карандашом.

— Вот тут, у Малой Гуты, дорога идёт по гребню, справа и слева поле голое, до леса триста метров. Остановим — и стоят они у нас на ладони. Побегут — их по чистому и положат, свои же от испуга.

— Дальше.

— Дальше сосняк, и в сосняке хорошо, но там повороты и не видно ни черта: я не буду знать, где у них голова, а где хвост. А вот тут, — он отчеркнул ногтем, — перед мостиком, дорога метров семьсот идёт в выемке. Откосы в полтора роста, слева канава, за канавой ольшаник и до него шагов двадцать.

— То есть если люди лягут за откос...

— То их с дороги не видно и достать по ним трудно, — сказал Жаров. — И вывести можно вон туда, низом, за ольшаник, и оттуда двести метров до старой торфяной дороги, по которой я подгоню машины. Мне туда пройти можно, я смотрел колею, она держит.

Он сказал это и посмотрел на меня чуть искоса.

— Я ведь понимаю, товарищ капитан, зачем вам площадка. Вам не дорогу перекрыть надо. Вам надо, чтоб было куда детей вынести.

— Именно.

— Ну, значит, выемка. Я вам больше нигде такого не найду на тридцать километров.

Разведка вернулась в четыре часа дня.

Левченко доложил стоя, как всегда, и сначала сказал то, чего не знает, — этому его когда-то выучил Юдин, а Юдина, как я подозреваю, выучил я, и вот теперь оно возвращалось ко мне через третьи руки и звучало неожиданно хорошо.

— Товарищ капитан. Чего не видел: самого конца колонны не видел: за последним грузовиком дорога уходила за поворот. Всех людей сосчитать не смог. Теперь, что видел.

— Давай.

— Колонна идёт по дороге на запад, движется медленно, часто стоит. В голове бронемашина, за ней две подводы с их имуществом. Дальше метров триста пеших, идут по обеим сторонам дороги, конвой по флангам, я насчитал девятнадцать конвойных на том куске, что видел. Дальше автобус.

— Опиши автобус.

— Синий, — сказал Левченко. — Крыло правое переднее мятое. Окна замазаны белым. Дверь передняя, при посадке её двое открывали, и она у них шла туго.

Я посмотрел на Ершова. Ершов кивнул, не поднимая головы от своей папки.

— Дальше?

— За автобусом ещё пешие, немного, и в хвосте грузовик с тентом. В кузове человек пять и что-то накрытое. У грузовика антенна.

— Откуда знаешь, что антенна?

— Прут на кабине и растяжки, — сказал Левченко. — Я такой на «Опеле» видел в мае, товарищ старший лейтенант мне показывал.

— Где сейчас голова колонны?

— Перед Малой Гутой. Идут четыре километра в час, может, меньше: там старики и с детьми.

— Значит, у выемки они будут...

— Около восьми вечера, если не задержатся. А они могут встать: у них норма, я по следам смотрел, они на ночь всегда в деревне.

Всё сошлось: описание мальчика, описание мужика с разбитой ногой, описание разведчика, который ни того ни другого в глаза не видел.

Я пошёл обратно к сараю.

Стась сидел там же и строгал ножиком палочку — Зося дала ему нож и дело, и это было умнее любых утешений.