Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 11 (страница 14)

Он перечислил ровно, глядя мимо меня, как ученик, не желающий сбиться:

— Первое: головное охранение прошло мостик — это мне подтверждает наблюдатель, я сам оттуда не вижу. Второе: автобус ещё не вошёл в двести метров перед мостиком. Если эти двести метров съедены — я не работаю, потому что я не знаю точно, где у него бензин и что у него в кузове сзади, а рядом дети. Третье: у мостика и на подходе к нему нет пеших, это проверяет наблюдатель. Без всех трёх подтверждений я лежу и не трогаю ничего, хоть мне сверху сам господь бог скомандуй.

— Хорошо.

— Товарищ капитан, — сказал он. — А если я один раз не так пойму?

— Ты переспросишь.

— Некогда будет.

— Значит, не сделаешь, — сказал я. — Не сделать всегда успеешь.

Он кивнул.

В девятнадцать сорок Левченко доложил: колонна прошла Малую Гуту и не встала, идёт дальше; головная бронемашина в трёх километрах от выемки.

Они шли на ночлег в Дубраву и должны были пройти выемку в сумерках.

В двадцать ноль-ноль Седов передал одно слово: «Сижу».

Он успел.

Наблюдательный пункт я выбрал в ольшанике, на бугорке, с которого выемка просматривалась почти вся: слева до поворота, справа до мостика. Осипов притащил туда аппарат и сел ниже меня, в яме, и накрылся плащ-палаткой вместе с аппаратом, чтобы не светил фонариком.

Колонна вползла в выемку в двадцать часов двадцать минут.

Сначала показалась бронемашина — приземистая, восьмиколёсная, в разводах, — и шла она медленно, покачиваясь на ухабах, и за ней шли две подводы, и на второй подводе, свесив ноги, сидели трое и один из них ел.

Потом пошли люди.

Я смотрел на них в бинокль и первые полминуты ничего не мог понять, потому что зрение не складывало это в картину. Шли не строем и не толпой — шли как идёт стадо, растянувшись на всю дорогу от откоса до откоса: женщины с узлами, старики, подростки, кто-то вёл под руку, кто-то нёс на спине, кто-то катил детскую коляску, набитую тряпьём. Шли тихо. Не было ни криков, ни плача, вообще почти не было звука, кроме шарканья, и от этой тишины шестисот идущих людей мне сделалось нехорошо.

Конвойные шли по бокам, по откосам поверху, с интервалом шагов в тридцать, и им явно было скучно и жарко.

— Голова прошла мостик, — сказал Левченко в трубку от своего куста. — Бронемашина за мостиком, подводы за ней, охрана головная — четверо — тоже за мостиком.

— Автобус?

— Автобуса пока нет. Пешие ещё идут, конца не вижу.

Автобус появился в двадцать часов сорок одну минуту.

Он выполз из-за поворота, синий, в пыли, с мятым правым крылом и белыми замазанными окнами, и шёл он на первой передаче, почти шагом, потому что впереди него шли люди и он не мог их обогнать.

— Вижу, — сказал я. — Расстояние до мостика?

— Метров шестьсот, — сказал Левченко. — Идёт медленно, между ним и мостиком человек двести пеших.

— Климов. Слышал?

— Слышал, товарищ капитан. Головное охранение прошло — подтверждено. Автобус в шестистах — это больше двухсот. У мостика пеших нет?

Левченко ответил после паузы:

— Передние уже прошли. Остальные остановились за повозкой в двухстах пятидесяти метрах от мостика. Подход пустой, вижу целиком.

— Три подтверждения есть, — сказал Климов.

— Работай.

Мостик рванул негромко.

Я ожидал, что будет страшнее: он просто хлопнул, как хлопает дверь в пустом доме, и над ним встало белое, и потом уже посыпалось — доски, щебень, — и настил просел с одного края и лёг в ручей.

И сразу же, через три или четыре секунды, за мостиком началась стрельба: это Седов взял головную охрану.

Он взял её грамотно — с двух сторон, коротко, и бронемашина успела развернуть башенку и дать одну очередь по кустам, прежде чем её достали из противотанкового ружья в борт.

А в выемке началось то, ради чего всё и делалось, и чего я боялся больше всего.

Шестьсот человек шарахнулись.

Они шарахнулись все сразу, как вода в ведре, — вперёд, к взрыву, потом назад, и в этот момент их начали давить свои же задние, которые ещё ничего не поняли, и кто-то упал, и над дорогой поднялся крик, от которого у меня заложило уши сильнее, чем от взрыва.

— Красную, — сказал я.

Ракета пошла вверх и повисла, и по всей выемке стало красно.

Стрельбы у нас в выемке не было ни одного выстрела. Ни одного. Это я говорю не хвалясь, а потому, что до сих пор помню, чего мне стоило её удержать: у меня по обоим откосам лежали две роты, и у каждого из этих людей на прицеле был конвойный, и каждый ждал.

— Автобус встал, — сказал Осипов снизу.

Автобус встал не сразу. Он проехал ещё метров сорок, вильнул и остановился боком, потому что люди шарахнулись прямо ему под колёса, и водитель, надо отдать ему должное, тормозил, а не давил.

Теперь он стоял примерно в пятистах шестидесяти метрах перед разбитым мостиком, поперёк дороги, и у меня его было видно целиком.

— Транспортники — пошли, — сказал я.

Жаров перекрыл основной обратный проезд своей подбитой машиной не сам: её толкали восемь человек, потому что заводить её было нечем, — просто выпихнули из-за поворота и бросили поперёк дороги, там, где выемка сужалась, и по полотну назад было не пройти. У самой кромки оставалась мягкая обочина: по ней машина могла попробовать вырваться, но там её ждал наш наблюдатель.

К автобусу пошли трое: Тимохин и с ним двое из отделения Гаврилюка для прикрытия.

Я смотрел на это в бинокль и, честно скажу, дважды порывался крикнуть.

Потому что Тимохин шёл не как положено — не перебежками, не пригибаясь. Он шёл вдоль откоса, в тени, спокойным шагом, и нёс перед собой, как ни странно, монтировку.

У передней двери автобуса стояли двое немцев с автоматами и, увидев его, вскинули оружие; и в ту же секунду сверху, с откоса, щёлкнули затворы, над кромкой показались стволы, и Мельников крикнул в сложенные ладони, очень громко и на плохом немецком:

— Waffen weg! Оружие на землю!

Они стояли ещё секунды три. Их было двое, а на откосе, в полусотне метров, невидимые в сумерках, лежали тридцать человек, и они это понимали.

Оружие они бросили.

Тимохин прошёл мимо них, будто их не было, к кабине, постучал монтировкой по стеклу и показал водителю: заглуши.

Водитель заглушил.

А потом рванул дверцу и побежал.

Он побежал не в поле и не к лесу. Он побежал назад, вдоль колонны, к своим — туда, где в толпе ещё оставалась охрана, и это было единственное умное, что он мог сделать, и я понял, что сейчас он добежит и там начнётся.

Мельников снял его с ног шагов через двадцать — не выстрелом, а сбив с ног прыжком с откоса, — и они покатились вдвоём в канаву, и оттуда Мельников вылез один, волоча немца за воротник.

Мотор автобуса молчал.

От автобуса прибежал связной Гаврилюка и скатился к нашей яме.

— Товарищ капитан, Тимохин просит передать: у автобуса дверь заело, изнутри её не откроют, и он её сейчас трогать не будет, потому что там дети и он их напугает. Просит разрешения оставить как есть до конца.

— Передай: разрешаю. И пусть встанет так, чтобы его из окна было видно.

— Боковые окна закрашены, — напомнил связной.

— Тогда у лобового. Пусть его видят через проход. И скажет, кто он.

Связной побежал обратно вдоль откоса.