Сергей Сорокин – Битва за москву 1941 - 11 (страница 16)

Дети такие вещи чувствуют быстрее взрослых.

Он рванулся вперёд и вниз, выскользнул из пиджачного захвата, упал на четвереньки, проехал по глине и покатился под откос, в канаву, и исчез в бурьяне.

Немец повёл стволом за ним.

Он не успел.

Он получил очередь в грудь от Сотника, вышедшего из воронки в двух шагах слева, и ещё одну, для верности, сверху, от пары на откосе.

— Вот так, — сказал Седов, опуская каску, и голос у него был неприятный, злой. — А если б он на полсекунды раньше?

— Тогда бы мы сейчас говорили о другом.

— Вот и я про то.

Мальчишку вытащили из бурьяна. Он был весь в глине, с ободранными ладонями, и молчал, и не плакал. Боец, который его поднял, хотел было понести его смотреть на убитого — я не знаю зачем, может, показать, что тот больше не страшен, — и я успел перехватить:

— Не туда. Вниз, к ольшанику, к женщинам. Сдай с рук на руки и скажи, где нашёл.

А потом наступила та часть, которая не попадает в донесения: полторы сотни человек надо было провести двести метров по канаве, и половина из них не могла идти.

Их вели, несли, тащили.

Двух старух несли на плащ-палатках. Беременную — на восьмом месяце, и я до сих пор не понимаю, как она прошла пешком двести километров, — несли четверо, и она всю дорогу извинялась.

Я в это время стоял у автобуса и не открывал его, потому что вдоль дороги ещё стреляли.

Хвостовой грузовик всё это время пытался выбраться. Назад по полотну его не пускала брошенная машина, впереди лежали люди, а съехать на мягкое водитель боялся. Теперь, когда толпу увели, он всё-таки полез на обочину, объезжая заграждение.

Левченко прислал связного:

— Товарищ капитан, Левченко передаёт: хвостовой грузовик пошёл назад. Разворачивается на обочине. Сейчас уйдёт за поворот.

Я вернулся к Осипову и взял трубку.

— Самойлова!

Вера отозвалась мгновенно, будто сидела с трубкой у уха весь этот час, и, наверное, так оно и было.

— Слушаю.

— Хвостовой грузовик уходит на восток по дороге. У него рация. Нельзя, чтобы ушёл.

— Где люди?

— Пешие от него в трёхстах метрах и западнее. Автобус западнее. Между ним и колонной пусто.

— Мне нужно, чтоб «пусто» подтвердил не ты, а мой наблюдатель, — сказала она. — Погоди.

Полминуты в трубке было слышно, как она разговаривает со своим — не со мной.

— Подтверждено, — сказала она. — Наблюдатель видит участок от поворота до одинокой ветлы, там пусто. Кладу по дороге перед машиной, на дороге, не по машине. И дым ставлю западнее ветлы, чтобы им назад не было видно, а нашим — было.

— Работай.

Она положила три снаряда.

Первый лёг далеко впереди грузовика, метров за семьдесят, — вспышка, и в сумерках стало видно, как взлетела земля. Второй — ближе. Третьего я не разглядел, потому что грузовик встал.

Он встал и попятился, и водитель, видимо, решил, что впереди перекрыто, и в этот момент по дороге пошёл дым — низкий, белый, стелющийся, — и всё, что ему оставалось, это лезть на обочину.

На обочине он сел в песок.

Мельников со своими подошёл к нему не с дороги, а от канавы, снизу, откуда его не ждали.

Из кузова выпрыгнули и побежали двое; одного взяли, второй ушёл в рожь, и его потом нашли утром. Водитель сидел в кабине и не выходил, пока Мельников не открыл дверцу и не вытащил его за портупею.

От грузовика вернулся связной.

— Мельников передаёт: водитель взят, в кузове ящики и рация.

— Осипов!

— Иду, — сказал Осипов, передавая аппарат Бережному, и побежал.

Он вернулся минут через десять и доложил так, как докладывает человек, который сделал ровно то, о чём его просили, и не больше:

— Товарищ капитан. Рация в кузове, «торн», исправная, питание было включено. Я её обесточил и снял антенну. Передавал ли он что-нибудь до этого, я не знаю и знать не могу. Могу сказать одно: с этой минуты отсюда они никому ничего не передадут.

— Проводной у них нет?

— Провода не нашёл. Столбы вдоль дороги битые, линия давно мёртвая, я по ней прошёл двести шагов.

Я посмотрел на часы.

Двадцать один сорок семь.

С момента, когда хлопнул мостик, прошёл час и шесть минут.

За этот час мы не сделали ни одного выстрела по колонне, и я до сих пор считаю, что это было главное военное достижение всей моей войны, хотя в донесении за тот бой записано совсем другое: разгромлено охранение, захвачены бронемашина и грузовик, взято в плен столько-то.

Подполковник Гурьев приехал в половине одиннадцатого, в темноте, на «виллисе», и с ним был майор из штаба дивизии, которого я видел второй раз в жизни.

Стрельба к этому времени кончилась. На дороге работали уже другие: Мельников принял участок, выставил охранение, собрал пленных в конце выемки под отдельным караулом. У автобуса стояли Тимохин с Гаврилюком и ждали Зосю. Под ольшаником, на торфяной колее, гудели моторы — Жаров грузил первых.

Мы разложили карту на капоте, при свете подфарника, накрытого тряпкой.

— Докладывай, — сказал Гурьев.

Я доложил.

Майор из дивизии слушал и всё время смотрел не на карту, а вдоль дороги, где в темноте шли и шли выводимые люди, и один раз перебил:

— Сколько их?

— Пока не считали. Больше пятисот.

— А точнее?

— Точнее будет к утру, товарищ майор. Сейчас мы их не считаем, мы их выводим.

Он хмыкнул и записал что-то.

И тогда заговорил Седов.

Он стоял чуть в стороне, и я, честно сказать, ждал, что он сейчас скажет про свой заслон — он имел на это полное право, потому что без него ничего бы не вышло.

Он сказал другое.

— Товарищ подполковник, разрешите. — Он подошёл к капоту. — Я хочу, чтобы в разборе было записано две вещи, и обе неприятные.

— Говори.

— Первое. — Он положил палец на карту, туда, где были отмечены пристрелянные участки. — Если бы сегодня в двадцать сорок дивизион отработал по плану от двадцать девятого июня, он бы положил снаряды вот сюда и сюда. А колонна в двадцать сорок была вот здесь. Я это видел с перекрёстка своими глазами, я её всю видел, когда она входила в выемку. Люди шли по всей ширине дороги. Это надо записать не как «удалось избежать», а как «удар пришёлся бы по пешей колонне гражданских».

Майор поднял голову.

— Вы понимаете, что вы сейчас говорите про решение штаба полка?