Сергей Сорокин – Битва за Москву 1941 - 1 (страница 4)

— Спасибо, — сказал я. — Ты мне очень помог.

— Чем это?

— Тем, что напомнил, где я живу.

Он пожал плечами и вернулся к своим гильзам, а я стоял и мысленно хоронил эфир. Ни голоса на весь участок, ни доклада в реальном времени, ни картинки. Только глаз, только заранее уговорённый знак в небе, только ноги посыльного и две минуты, которые эти ноги стоят.

Ладно. Работали и так. Мы и сами так работали, когда всё падало разом. Только там у нас были жесты, отработанные годами, и три человека, знающих меня как облупленного. А тут — семеро незнакомых, одна лопата и сержант, который меня в глаза не видел.

Командир отделения нашёлся на середине линии — невысокий, сбитый до плотности чугуна мужик лет сорока пяти, с тяжёлым обветренным лицом и глубокой поперечной морщиной через лоб. Он молчал, и от его молчания морщина становилась резче. Потом сказал, не повышая голоса, и вот этот голос не перекричал бы никто:

— Ковалёв, второго себе бери Гнатюка, он у тебя всё равно полдня трётся. Селиванов сюда. Дьячков, лопату отдай, ты десять минут ею греешься, а не копаешь.

— Товарищ сержант, — сказал я.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на телегу, которую надо обойти.

— Ты кто?

— Красноармеец Гринёв. Которого вчера откопали.

— Живой?

— Живой.

— Иди копай.

— Пойду, — сказал я. — Я только одно скажу и пойду.

— Не надо мне твоё одно.

— Тридцать секунд, товарищ сержант. Я потом хоть до утра копать буду, у меня к лопате претензий нет.

Он остановился. Это уже было кое-что: он остановился.

— Говори.

— У вас между пулемётом Ковалёва и второй точкой сотня шагов пустого. Ковалёв видит до кривой берёзы, дальше ему бугор закрывает. Вторая точка тоже видит до бугра со своей стороны. И вот ровно в этот непросматриваемый кусок из лесу идёт колея. Не левее, не правее — в него.

Он молчал ровно пять секунд. Морщина стала как ножом.

— Ты линию обходил?

— Обошёл.

— Кто велел?

— Никто. Ноги сами.

— Ноги сами, — повторил он. — А голова где была?

— Голова считала, товарищ сержант.

— Ну и сколько насчитала?

— Сто шагов. И полтора километра слева, где Гнатюк вчера ходил и никого не нашёл.

Он посмотрел на меня внимательнее, чем в первый раз. Так смотрят, когда телега вдруг заговорила.

— Людей нет, — сказал он наконец. — Умный какой. Всё, что ты мне сказал, я знаю со вчерашнего вечера. Я ротному про это докладывал. Ротный докладывал дальше. Мне ответили: держать фронт по указанному рубежу наличными силами. Наличные силы — семеро в отделении, из них двое из пополнения, которые вчера от самолёта бегали. Хочешь, я тебя туда одного поставлю? Иди, стой. Прикроешь сто шагов своей грудью.

— Людей я и не прошу, — сказал я. — Я не про людей.

— А про что ты?

— Про то, что дозор в сумерках смотрит не глазами, а привычкой. Он смотрит на силуэт. Если на бруствере в этом промежутке будет стоять что-то, что издали похоже на пулемёт, — он туда не полезет. Он ляжет и будет минут пять решать, как это обойти. А пока он решает, вы успеете перебросить Ковалёва на левый угол и встретить его сбоку.

Тут сержант повернулся ко мне всем корпусом.

— Ты в армии сколько?

— Пятый день.

— Пятый день, — сказал он. — И ты мне будешь рассказывать, куда я успею перебросить Ковалёва.

— Я вам не рассказываю. Я вам предлагаю.

— А ты знаешь, чем твоё предложение кончится?

— Знаю два конца, товарищ сержант. Первый: они посмотрят, увидят пулемёт и обойдут. Второй: они посмотрят, увидят пулемёт и станут его давить. И вот второй мне нравится даже больше первого, потому что давить они его будут долго, старательно и с того места, которое я заранее знаю.

Он молчал секунд восемь. А потом сказал в сторону, не мне, куда-то мимо моего плеча, в темнеющее поле, злым и тихим голосом человека, который договаривает старый разговор:

— Был у меня один. Клюев. Тоже сообразительный. Тоже пришёл, тоже за тридцать секунд. Тоже: «товарищ сержант, я придумал». Троих увёл, один вернулся. Я его матери письмо писал в августе, я до сих пор не помню, чего я в том письме наврал и сколько раз.

Он замолчал. Я стоял и не мешал ему молчать, и это было, наверное, единственно правильное из всего, что я в тот вечер сделал.

Потому что я понял: спорить с ним бессмысленно. Он спорит не со мной. Он спорит с покойником, а покойник у него всегда выигрывает.

— Что молчишь? — сказал он наконец.

— Думаю, чем вам заплатить, — сказал я.

— Чего?

— Товарищ сержант, вы сейчас считаете не мою затею. Вы считаете, во сколько людей она вам обойдётся, если я дурак. Правильно считаете. Я бы на вашем месте так же считал. Так вот давайте я вам цену назову сам, и вы посмотрите, годится она вам или нет.

— Ну, называй.

— Ни одного человека с линии. Ковалёва не трогаю, вторую точку не трогаю, Гнатюка не трогаю, копающих не трогаю. Материал — бросовый: жерди из плетня у холодной избы, заслонка с печи оттуда же, вёдра дырявые, солома от сарая, тряпьё из сеней. Ничего казённого. Время — полчаса до темноты. Работник — я один.

— Один ты полчаса будешь одну жердь тащить.

— Тогда дайте мне Селиванова, — сказал я. — Он у вас всё равно руки в карманах держит, я видел. Если затея дурная, вы потеряете полчаса работы двух самых бесполезных бойцов отделения. Меня и его. Больше ничего.

Сержант шевельнул челюстью.

— Заслонка, — сказал он с тяжёлым сомнением. — Ты мне объясни, как чугунная заслонка станет пулемётом. Я, может, чего не понимаю.

— Она станет не пулемётом, а кожухом. Она чёрная, плоская и правильного размера. Я её кладу плашмя поверх связки жердей, жерди из-под неё торчат вперёд с наклоном вниз — вот вам ствол. Под жерди — рогатины из кольев, вот вам сошки. Вёдра в ряд, перевёрнутые, — вот вам бруствер на локоть высотой. Сверху солома и мешковина, чтобы край был лохматый.

— Зачем лохматый?

— Затем, что ровное видно за версту. Ровное кричит человеку, что тут полчаса назад работали руками. А лохматое и кривое кричит, что тут живут третьи сутки.

Сержант смотрел на меня очень долго. У него в глазах было что-то, чему я не сразу подобрал название, а потом подобрал: он прикидывал, где я вру.

— А если они не поверят? — сказал он. — И полезут прямо туда?

— Тогда они полезут туда, где их ждут, товарищ сержант, а не туда, где их нет. Мне вот это и надо. Я не обещаю, что они не пройдут. Я обещаю, что они пройдут не там, где хотят, а там, где хочу я. И что перед этим они постоят.

— Сколько постоят?

— Минуты три. Может, пять.

— Три минуты, — повторил он.

— Ковалёва перетащить хватит?