Сергей Сорокин – Битва за Москву 1941 - 1 (страница 22)

— И вот ещё что. — Он уже повернулся уходить и остановился. — Взводный придёт через час. Он вчера в роту доложил про восемнадцать ячеек на сегодня. Восемнадцать, Гринёв. А у тебя один человек выбыл и один будет полдня насыпь поднимать.

— Значит, четырнадцать, — сказал я сразу, потому что уже посчитал, пока он говорил.

— Ты уверен?

— Я уверен в тринадцати. Четырнадцатую обещаю.

— Опять на единицу меньше, чем хочется, — проворчал Бортников, и в этом ворчании была странная, почти домашняя интонация, будто он ругал не бойца, а погоду.

— Опять, товарищ сержант. Это у нас с вами теперь семейное.

— Иди умойся, — сказал он. — У тебя вся морда в чужой крови, на тебя люди смотреть боятся.

Он пошёл вдоль линии — и я слышал, как он остановился у ячейки Дьячкова, и как Дьячков спросил у него что-то, чего я не разобрал.

И как Бортников ответил.

Он не понижал голоса. Он вообще, по-моему, не подумал, что я услышу, — он говорил своё, отделению, тем усталым тоном, каким сообщают, что завтра будет дождь.

— Плетень. Соломы навалил и плетня, а немец по нему всю ленту и высадил. — Пауза. — Чутьё у парня, вот что я тебе скажу. Мозгов у него ещё нет, а чутьё уже есть.

— Так он же расчёт вёл, — сказал Дьячков. — Он про трассы объяснял, я слышал.

— Мало ли что он объяснял. Объяснить всякий горазд после. А сделал он это до, в темноте, за восемь секунд, и вот это уже не арифметика.

И пошёл дальше.

Ковалёв сидел у ДП на расстеленной шинели и вычищал из окна подачи набившиеся стебли. Рядом лежали две пустые пачки, ещё одна была разорвана сбоку и набрала сырого песка.

Я подошёл к Ковалёву.

— Дьячков, пилотку отдай Прохору. Прохор, отнеси обоймы вниз. Сухие положи отдельно, мокрые покажешь мне, — распорядился я.

Прохор подхватил пилотку с порожними обоймами, но тут же застыл, глядя на Ковалёва.

— А ему помочь?

— Поможешь, когда он позовёт. У него сейчас одна лишняя рука дороже пятнадцати добрых намерений.

Ковалёв хмыкнул, вытащил из диска соринку и посмотрел на крайний отрезок, где ещё торчали разбитые прутья.

— Ты пулемёт куда к вечеру переставишь?

— Сюда обратно не поставлю. Они вспышки видели.

— Вот и я про то. Под корень за промоиной, правее на два шага. Оттуда сектор тот же, а голову из-за гребня не высовывать.

— Землю там сначала выбрать надо, — сказал Ковалёв, проводя ладонью по холодному кожуху. — Сошкам опереться не на что, в рыхлом гулять будут.

Опарин, который всё это время стоял у своего края с лопатой, молча воткнул её в рыхлую землю у промоины. Вывернул пласт, второй, потом присел и отвалил ещё ком.

— Под корень, значит, — буркнул он, не оборачиваясь. — Чтобы пулемётчика не видно было. Гринёв, ты ему угол скажи, а яму я сам пойму.

Я взял у него второй ком и оттащил туда, где земля не мешала проходу. Опарин заметил, коротко кивнул и снова нажал на черенок. Вчера он берёг эту лопату от меня; теперь молча делал ровно то, о чём я просил, и сам следил, чтобы проход к пулемёту не завалило.

У входа в санитарный ход всё ещё стояли цинковые ящики. Ночью через них протискивали Стеблова и второго раненого, а теперь между ящиками и стенкой проходил человек только боком. Я подошёл, толкнул крайний носком сапога — он даже не шелохнулся.

— Дьячков, Прохор, сюда. Не тащите в ход, вон к повороту, вдоль стенки. До ниши руки ещё не дошли, но носилки должны пройти сейчас.

— Вдвоём один-то еле сдвинем, — Дьячков вцепился в железную ручку и попробовал приподнять. Ящик дёрнулся, царапнул дном мёрзлую землю и снова сел.

Опарин подошёл сам, без приглашения, перехватил ящик с другого конца. На раз-два они подняли его до колен, прошли три коротких шага, поставили у стенки и сразу потянулись за вторым. Прохор бежал рядом с пилоткой обойм, то прижимая её к груди, то придерживая ящик ладонью.

— Не держи ты его так, — бросил ему Опарин, переводя дыхание. — Ящик железный. Себя держи.

Прохор покраснел, отнял руку и чуть не задел сапогом мокрую пачку. Я успел подхватить её раньше, чем она ушла в грязь, стряхнул землю и отдал Ковалёву.

— Эти первыми не заряжай, — сказал он, разламывая пачку. Внутри картон почернел от воды. — На чистку потом. Мне сейчас сухое давай.

Прохор молча кивнул и побежал к плетню, обходя воронки и чужие сапоги. Когда второй ящик встал у поворота, ход раскрылся: по узкой прямой полосе земли теперь можно было провести раненого, не поворачивая его боком.

Когда Бортников снова окликнул нас для доклада, проход был свободен, Ковалёв собирал пулемёт, а Опарин копал ему новую ямку. Ночной бой разбирали руками, чтобы встретить следующий.

Позже Бортников заставил нас восстановить ночь по секундам. Память ставила первую очередь раньше миномёта, но первым был сухой деревянный стук на западе и мой крик: «Мина!» На двенадцатой секунде разворотило крайний отрезок; потом уже смешались крики, очереди Ковалёва и наши винтовки. Внутри боя порядок распался; в докладе мы собрали его обратно.

Мне хватило этой работы по горло. Солома сработала один раз, потому что немец увидел в темноте то, что привык видеть. На второй раз он придёт уже не гадать, а искать; значит, к ночи придётся встретить его настоящей насыпью, настилом в санходе, второй коптилкой и теми патронами, которые сумеет выбить Бортников.

Я спустился к оврагу и умылся в воронке с ледяной водой. Кровь со лба сходила плохо, песок царапал кожу, пальцы сводило от холода, но когда я разогнулся, лицо стало просто холодным, а не грязным.

— Андрюх! — крикнули сверху. Прохор. — Иди сюда! Сержант всех собирает!

— Иду!

— И это, Андрюх! Опарин лопату вторую где-то раздобыл, говорит — тебе!

— Скажи ему, что я тронут до слёз!

— Он говорит — не тронут, а копай!

Я полез по скользкому суглинку, помогая себе руками, и на середине подъёма услышал запад.

Гул стал ниже и шире. Не та россыпь голосов, что всю ночь пробовала нашу линию, — тяжёлый ровный фон, в котором отдельные машины уже не различались.

Ночная группа ушла, оставив нам Стеблова, разбитый плетень и пустые диски. А основная сила уже подтягивалась за лесом.

Глава 10. Час туда, час обратно

Днём было тихо, и эта тишина мне не нравилась больше всякой стрельбы: западный гул весь день держался за опушкой, а перед нашими ячейками никто не показывался.

К темноте Бортников подозвал меня к краю хода сообщения и посмотрел в поле так, будто ждал, что оно ответит.

— Днём над нами никто не летал, — сказал он. — Ни разу. А позавчера прилетали, и бомбы легли точно по ячейкам. Ты про это думал?

— Думал, товарищ сержант. Так класть с воздуха вслепую нельзя. Кто-то им показывал с земли.

— Вот и я о том. — Он мотнул головой к темнеющей опушке. — Пойдёшь ночью туда. Посмотришь, что у них стоит. Дьячкова возьмёшь.

До этого вызова день был набит работой, которую надо было успеть закончить до новой ночи. Мы досыпали бруствер на крайнем отрезке до полного профиля — первым делом, до всего остального, как я себе и обещал у воронки с ледяной водой. Опарин копал рядом и молчал; его лопата входила в мёрзлую корку коротко, зло, ровно, а я рядом сбивался, стряхивал с черенка налипший ком и ловил его косые взгляды. Но он не сказал ни слова: всё нужное уже было сказано на построении.

К полудню солнце ненадолго вышло из-за облаков, верхний слой инея поплыл, и земля запахла сырым перегноем, а не мёрзлым железом. Прохор принёс воду в двух котелках, сцепленных проволокой; мы размачивали в кипятке вчерашний сухарь, потому что зубы уже не брали его всухую. Опарин ел, глядя за бруствер, и буркнул, что его баба таких сухарей на неделю не насушила бы — всё бы за один день ушло. Никто не стал отвечать: сказать это ему было нужно, а продолжать было нечего.

После обеда я положил в санходе настил: четыре жерди, охапка лапника, час работы, как и обещал фельдшеру. Резать жерди пришлось у последнего угла плетня; Ковригин поправил носком край лапника под Стебловым, и этим молчаливым жестом сказал больше похвалы. К вечеру Кожухов выдал топлёный жир на вторую коптилку, а Опарин за двадцать минут срезал ступеньку у входа так ровно, что, отряхнув лопату, усмехнулся: «Теперь хоть по-людски».

Пока мы возились с этим, Ковалёв у нового пулемётного гнезда примерял ДП к краю, утаптывал землю под сошками и проверял, не цепляет ли ствол за корень. Дьячков долго торговался за щепоть махорки, требуя два патрона, а потом отдал её бесплатно, а Прохор рассыпал на жнивье сухари, зацепившись за корень. Далеко на западе один раз ударило глухо; все замерли, прислушались, поняли, что не по нам, и снова принялись за работу. Только тишина от этого не стала легче.

— Котелок оставь, — сказал я. — И ложку тоже. Звенит хуже колокола.

Дьячков посмотрел на меня так, будто я предложил ему оставить винтовку.

— А есть чем потом хлебать?

— Вернёмся — похлебаешь. Не вернёмся — тем более незачем.

Бортников стоял рядом, тяжело дышал носом, смотрел, как я перебираю Дьячкову подсумки. Гранаты — в карман, чтобы не бились друг о друга в сумке. Флягу обмотать тряпкой. Каску снять, шапку надеть — каска луну ловит, шапка нет. Патронные обоймы переложить так, чтобы не тарахтели при движении, каждую отдельно завернуть в тряпицу, у кого нашлась.

— Жрать не будем, — сказал я, когда Прохор сунул мне сухарь.

— Чего это?