Сергей Сорокин – Битва за Москву 1941 - 1 (страница 10)

— Считаю, товарищ сержант.

— Опять считаешь. — Он посмотрел вдоль опушки. — Ну и сколько?

— Тридцать шесть ячеек, если по уставу. У нас три лопаты, лом, кирка одна на роту и шестеро в отделении, из которых двое таких, как я. Восемь часов света. Мы не выроем шесть ячеек из тридцати шести. Мы выроем пять с половиной.

Бортников молчал.

— Ты это взводному собрался сказать?

— Нет.

— А чего тогда мне говоришь?

— Потому что вам можно сказать, а взводному надо предложить. Это разные разговоры, товарищ сержант, и второй у меня пока не выйдет — я для него не тем голосом разговариваю.

Он усмехнулся — впервые за два дня, и усмешка вышла короткая, на четверть рта.

— Ну а предложить у тебя что?

Я показал рукой вдоль опушки.

— Вон там, у самой кромки оврага, идёт складка. Земля там сама просела, весной вода стояла. Если ячейку сажать в эту складку, полметра нам уже подарено, и рыть остаётся вдвое меньше. Дальше — вон куст орешника, густой. Если ячейку поставить не перед ним, а в нём — прорубить внутри, оставив ветки по краям, — человек сидит в кусте, и его не видно вообще ниоткуда, а он видит поле через прогал. И ещё дальше — вот здесь промоина в кромке, готовый ход сообщения, надо только подчистить дно. Природа копала, мы принимаем.

Бортников слушал. Долго слушал.

— Всё это красиво, — сказал он. — И всё это ломает линию. Взводный тебе на это скажет: у меня фронт отделения такой-то, интервал такой-то, а у тебя ячейки в разные стороны разбежались, как козы.

— Так они не разбегутся, — сказал я. — Фронт тот же, интервалы те же плюс-минус пять шагов. Я не линию ломаю, я её укладываю по земле, а не по бумаге. И самое главное, товарищ сержант, — вот тут я подошёл к нему на полшага и понизил голос, потому что это была та часть, которая продаётся, а не доказывается, — взводному от этого прибыток, а не убыток. Он к вечеру доложит ротному не «отрыто пять ячеек из тридцати шести», а «отрыто пятнадцать». Ему это надо. Очень надо, у него глаза как у зайца.

Бортников посмотрел на меня очень внимательно.

— Ты за взводного не решай.

— Не решаю. Я его жалею.

— Вот этого при нём не говори никогда.

— Само собой.

Он подумал ещё.

— Пятнадцать, — сказал он. — Ты сейчас число назвал. Ты понимаешь, что я его повторю?

Вот тут у меня внутри всё и остановилось.

Потому что вчера я обещал три минуты, и три минуты обошлись мне ничем — они либо вышли бы, либо нет, и в худшем случае мы теряли то, что и так теряли. А сейчас он спрашивал по-другому. Он спрашивал: ты готов, чтобы я пошёл к взводному и от своего имени сказал число, а если числа не будет к темноте, то отвечать буду я, потому что я сержант, а ты никто.

— Понимаю, — сказал я. — Скажите четырнадцать.

— Почему четырнадцать?

— Потому что я считал по себе, а копать будут люди, которые считают по себе. Один запас всегда оставляют. Я оставляю один.

Бортников хмыкнул.

— Вот с этого места, — сказал он, — я тебе начинаю верить чуть больше. Дурак обещает больше, чем сделает. Врун обещает ровно. А человек обещает на единицу меньше и потом делает на две больше, чтоб его в следующий раз слушали.

— Дед научил.

— Опять дед?

— У меня дед богатый на науку был.

— Стой тут, — сказал он и пошёл к взводному.

Я стоял и смотрел, как он говорит: сначала лейтенант мотал головой, потом слушал, потом смотрел мимо Бортникова на опушку, потом опять мотал головой, но уже иначе — так мотают, когда уже согласились и ищут, чем прикрыться.

Бортников вернулся.

— Так, — сказал он. — Дадено. Линию размечаешь ты. Кольями. Взводный сказал: чтоб видно было, куда лопату ставить, и чтоб он мог глазом пройти вдоль и понять, что это линия, а не выпас. Слышал?

— Слышал.

— Ковалёва с пулемётом ты не двигаешь, его точку взводный выбрал сам, и оспаривать не смей. Дальше твоё. И вот ещё, Гринёв.

— Да?

— С этой минуты, если копающий человек спросит «а зачем я тут копаю», ты ему отвечаешь. Не я. Ты. Понял?

— Понял.

— Тогда пошёл. Колья возьми у обозных, там орешник рубили на жерди, остатки валяются. Топор возьмёшь мой, вернёшь лично.

Колья мне дали десяток — остроганные ножом, свежие, пахнущие соком. Моток бечёвки нашёлся в обозе среди упаковочного хлама, серая пенька, пахнущая дёгтем и чем-то мышиным, амбарным. Топор дали малый, сапёрный, с обмотанным бечёвкой топорищем.

Я забил колья по складке, натянул бечёвку у самой земли, прорубил Прохору окно в кусте орешника, и уже к полудню линия наша легла кривой — неуставной, спрятанной, живой, — и я подумал, что если сейчас никто не помешает, к вечеру у нас будет пятнадцать ячеек вместо пяти с половиной.

Помешали в два часа пополудни, и совсем не так, как я ждал.

Прибежал Гнутов, красный, без лопаты, с одним словом:

— Гринёв! Тебя к ротному. Срочно. Прямо сейчас.

— Меня?

— Тебя. Бортников послал, сказал бегом.

Я разогнулся, воткнул топор в бровку и пошёл, вытирая руки о полы шинели. Всю дорогу до штабной землянки я тёр ладонь о полу шинели, будто мог стереть с неё след неуставной работы, а у двери остановился на лишний вдох: кто-то всё-таки заметил.

Ротный, капитан Уваров, сидел на снарядном ящике перед своей землянкой, расстелив на коленях планшет с картой, и рядом с ним стоял взводный — навытяжку, бледный, глаза бегали.

— Гринёв, красноармеец, по вашему приказанию... — начал я.

— Отставить, — сказал капитан, не поднимая головы от карты. — Не тянись, тут не парад. Встань и слушай.

Я встал.

Он поднял голову, и лицо у него было усталое, серое, с двумя резкими складками у рта, и смотрел он на меня так, как смотрят на вещь, которую надо разобрать и понять, откуда она взялась.

— Это ты линию перекраивал?

— Я, товарищ капитан.

— Тебе кто позволил?

— Никто, товарищ капитан. Я предложил, взводный разрешил.

— Взводный разрешил, — повторил капитан и посмотрел на лейтенанта, и тот дёрнул кадыком, но промолчал. — Взводный мне только что докладывал пятнадцать ячеек вместо пяти. Я к комбату с этим числом уже пошёл было, хорошо, вовремя остановился и решил своими глазами посмотреть, кто их считал.

— Я считал, товарищ капитан.

— Ты. Красноармеец, второй день на фронте. — Он хлопнул ладонью по карте. — Знаешь, что такое самодеятельность на позиции? Знаешь, чем она в августе кончилась у соседей? Взвод свою линию сам подвинул, потому что бойцу приглянулось место посуше, — и в итоге фланг оголил, и туда сорок минут спустя вошли без единого выстрела. Двенадцать человек. Слышал такое?

— Слышал, товарищ капитан. — И я вправду слышал, только не от него — от Бортникова, про Клюева. Имя само едва не сорвалось с языка; я успел проглотить его вместе со следующим вдохом.

— Так какого чёрта ты мне линию по кустам разводишь, если я её взводному по уставу давал?

Я стоял и молчал секунду — ровно ту секунду, за которую в голове успевает пройти весь список того, что можно ответить, и весь список того, чего отвечать нельзя.