Сергей Соболев – Ловец Эха (страница 8)

Ночной лес огласил оглушительный, невыносимый для ушей вой. Не крик, а именно вой – полный невыносимой боли и безумной ярости. Сквирх забился на земле, как подстреленная птица невероятных размеров, сотрясая листву неистовыми воплями. Огромными, с кулак Фроста, лапами он пытался вырвать нож, глубоко засевший в глазнице, но лишь раздирал себе морду острыми, как бритвы, когтями, усиливая боль. Кровь, густая и темная, смешивалась с грязью, окрашивая землю в зловещий багрянец.

Фрост уже судорожно шарил за голенищем, вытаскивая второй нож, последний, когда почувствовал за спиной волну зловонного, теплого дыхания, пахнущего гниющим мясом. Запах ударил в нос, вызвав рвотный спазм.

Второй сквирх.

Вор резко обернулся, сердце колотясь где-то в горле. Чудовище стояло прямо перед ним, в двух шагах, низко опустив черепообразную голову. Его оставшийся глаз пылал холодной ненавистью. Оно разъяренно рычало, низкая вибрация сотрясала воздух, и взрывало лапами осеннюю листву, вздымая облака прелой растительности и земли.

Фрост не успел даже замахнуться. Мощный, как удар тарана, взмах лапы пришелся ему в грудь. Он услышал треск и ощутил себя щепкой, подхваченной ураганом. Его отбросило далеко в сторону, воздух вырвался из легких с хрипом. Полет прервало огромное дерево – удар спиной о шершавый ствол был оглушителен. Мир померк, вспыхнул звездами боли, а затем погрузился в бездонную, мгновенную черноту. Сознание ушло, как вода в песок.

Затем сквирх, фыркнув клубами пара, повернулся к Сати. Она, стиснув зубы до хруста, превозмогая пронзающую боль в плече и оглушающую слабость, медленно, сантиметр за сантиметром, ползла к отброшенному мечу. Ее пальцы уже почти коснулись холодной рукояти… Еще один удар – не целенаправленный, словно отмахиваясь от назойливой мухи, но чудовищной силы – и валькирия снова отлетела, кувыркаясь, к самому краю поляны, к самому краю сознания. Удар пришелся по спине, выбив остатки воздуха.

В отличие от Фроста, Сати осталась в сознании. Сознанием – да. Но тело отказывалось слушаться, каждое движение отзывалось адской болью. Она лежала на спине, впиваясь взглядом в клочок звездного неба, видимый сквозь черные скелеты деревьев. И с леденящим душу ужасом наблюдала, как сквирх медленно, с убийственной, театральной неспешностью движется к ней. Его лапы тяжело ступали по земле, каждая поступь отдавалась в ее собственной груди глухим ударом. Желтый глаз, полный холодного любопытства и предвкушения, был прикован к ней. Запах падали, исходивший от него, заполнил ноздри. Это был ее конец. Бесславный, быстрый, под когтями и клювом твари из кошмара. Где Фрост? Мертв? Без сознания? Помощи ждать неоткуда. Отчаяние, горькое и соленое, подкатило к горлу.

И тут, как вспышка молнии в кромешной тьме, в ее сознании, прямо в центре паники, вспыхнули слова:

«Глубже. Смотри глубже».

Не голос. Скорее… мысль, вложенная кем-то другим. Чистая, как кристалл, и не терпящая возражений. Она на мгновение замерла, пытаясь понять их смысл, осмыслить источник. Но решение пришло само – инстинктивное, отчаянное. Отец… уроки… Это было единственное, что могло спасти. Единственный шанс.

Сати никогда не была сильна в магии. Валькирийские способности пробуждались в ней медленно, неохотно. Но отцу, могущественному некроманту, удалось научить ее паре простых трюков – больше для демонстрации принципов, чем для реального применения. Увы, трюки были не некромантскими – базовые щиты, вспышки света – а именно это, темное искусство управления смертью, сейчас и требовалось. То, чему он ее не учил сознательно. Но принцип… принцип выхода за пределы плоти был знаком.

Собрав последние капли воли, она сплела дрожащие, окровавленные пальцы в сложный, неестественный жест – Знак Отрицания Плоти. Знак, который отец показал ей лишь однажды, предупредив об опасности. Боль в плече вдруг исчезла, сменившись леденящим холодом, идущим изнутри. И рывком – не физическим, а волевым, с ощущением разрывающейся внутренней пленки – она вышла.

Позади осталось ее неподвижное, бледное, почти мертвое тело – пустая оболочка, груда костей и мяса, уязвимая и беззащитная. Ведь если не успеть вернуться, связь порвется навсегда. Сати-дух огляделась. Мир вокруг изменился кардинально. Цвета поблекли до оттенков серого и синего, звуки приглушились, стали далекими. Воздух стал густым, тягучим, словно время увязло в липком, холодном киселе. Сквирх все еще шел к ее телу, но его движение было мучительно медленным, словно между его шагами проходили долгие минуты. Каждый взмах крыла длился вечность.

Валькирию-дух трясло – отчасти от пронизывающего, нефизического холода, будто с нее сорвали не одежду, а саму кожу, обнажив душу ледяному ветру небытия. Но больше – от дикого, животного страха. Она использовала это заклинание лишь второй раз в жизни. Первый – под бдительным, неусыпным надзором отца, в безопасной башне, окруженная защитными рунами. Тогда было страшно, но не так. Тогда был он – стена, щит, источник уверенности. Эх, жаль его нет рядом сейчас… Эти сквирхи уже давно бы знакомились со своими предками. Там, на небесах. Или гораздо ниже. Сила отца была безграничной в ее детских воспоминаниях. А сейчас она была одна. Совсем одна перед лицом древнего зла и собственного бессилия.

Словно мотылек, призрак Сати покружил над поляной, ощущая странную невесомость и хрупкость своего нового состояния. Она видела тело Фроста, неподвижное у дерева, видела свое собственное, беззащитное, видел медленно приближающегося сквирха. Но голос настаивал: «Глубже». И она послушалась. Собрав остатки мужества, призрак Сати резко нырнул под землю. Этого она не делала никогда. Отец запрещал. «Там – иное, дочка. Там – не для живых душ».

Сначала – абсолютная, давящая тьма. Гуще ночи, гуще чернил. Она двигалась не в земле, а сквозь нее, сквозь слои времени и памяти, нащупывая путь в кромешной черноте инстинктом, а не зрением. Вытянув вперед руку-дух, она погружалась все глубже и глубже, вязнула в холодной, плотной субстанции, которая была не почвой, а самой Тенью. Давление нарастало, сжимая призрачную сущность. Наконец, ощутив подобие тверди, она остановилась. То, что ждало чуть ниже, заставило ее сердце (имела ли она его сейчас?) замернуть в ледяном ужасе.

Она стояла… нет, парила над Древним погостом. Не кладбищем с аккуратными рядами. А местом великой, забытой битвы, ставшей братской могилой. Погостом, впитавшим в себя столько боли, отчаяния и ярости, что сама земля здесь стонала. Он был древним настолько, насколько это вообще возможно. Камни могил, если они и были, давно стерлись в пыль времен. Ощущение седой, немыслимой древности витало в самом воздухе, тяжелое и гнетущее.

Чье-то незримое, колоссальное присутствие едва коснулось ее сознания – мимолетное, как паутина, но невероятно мощное. Касание было холодным и безличным, словно прикосновение самой Смерти. Сати долго не могла прийти в себя, ее дух колыхался, как лист на ветру, от этого леденящего душу прикосновения.

Перед ней, как разворачивающийся свиток ада, предстала ужасающая картина. Она видела не сейчас – она видела тогда. Видела эхо великой трагедии, навеки вписанное в ткань этого места.

Здесь, на этой самой земле, под этим же небом (но каким? кроваво-красным от пожаров?), шел бой. Не сражение – бойня. Две армии – люди, в ржавых доспехах, с лицами, искаженными ужасом и решимостью, и нежить – безликие, механические в своем движении скелеты, разлагающиеся зомби, твари из теней – схлестнулись в отчаянной, изначально неравной схватке. Воздух дрожал от лязга стали, криков ярости, предсмертных воплей и… тихого, мерзкого шепота некромантов.

Люди бились за свободу, за свои дома, за право дышать солнцем. Нежить – от скуки, по воле холодных, расчетливых умов, управлявших ею из безопасных далей. Видела Сати, как люди гибли тысячами, падая под ударами не знающих устали мертвецов. Видела, как демонические некроманты, закутанные в робы цвета запекшейся крови, стояли на холмах, и поднимали руки. И павшие воины тут же, с жутким хрустом срастающихся костей и рвущихся сухожилий, вставали. Глаза их, еще секунду назад полные жизни, теперь тускло светились синим мертвым огнем. И они, держа в руках свое же оружие, поворачивались против своих вчерашних братьев, сыновей, отцов.

Люди проиграли. Это было очевидно. Несмотря на отчаянное мужество. Поле было усеяно телами. И не телами – обломками человеческими. Повсюду стояли крики и стоны умирающих, смешанные с тихим, настойчивым хрустом и чавканьем поднимающейся нежити. Запах крови, разложения и страха был осязаем, как туман.

Сати увидела маленького мальчика. Лет десяти, не больше. На нем кольчуга висела мешком, огромная, как колокол, а меч, который он с трудом удерживал двумя руками, весил едва ли не как он сам. Личико его было бледным от ужаса, но глаза горели безумной, недетской решимостью. Он бился как одержимый, кроша ненавистную нежить вокруг себя с какой-то отчаянной, обреченной яростью. Он не должен был быть здесь. Он должен был играть, учиться, жить…

Сати перевела взгляд, и ее дух содрогнулся.

Рядом с мальчуганом, рыча от невыносимой боли, сражалась его мать. Высокая, сильная женщина, некогда, наверное, красивая. Теперь ее лицо было искажено гримасой боли и безумия. Ее доспехи были разбиты, из зияющих ран на спине ручьями стекала кровь, окрашивая землю под ногами. Но женщина не обращала на это внимания. Она не билась за свободу королевства или идеалы. Она билась с одной-единственной целью – прикрыть собой дитя. Каждым ударом меча, каждым движением тела она создавала вокруг сына пространство жизни, оплачивая его своей кровью и болью.