Сергей Соболев – Ловец Эха (страница 7)

Одна доска проломилась с треском, и из черной, зияющей дыры вылезла гниющая, костлявая рука. Пальцы, покрытые слизью и червями, скользили по полу, оставляя за собой мокрые следы. Ногти, почерневшие и отваливающиеся, скребли по дереву.

Сати вскрикнула и отпрыгнула к кровати – но тут же отшатнулась с новым, пронзительным воплем.

Все ложе было усеяно глазами.

Сотни глаз – человеческих, кошачьих, рептильных – смотрели на нее, не мигая. Они хлопали ресницами, поворачивались на слизистых стеблях, следили. Их взгляд был пуст и безумен.

– Мой меч! – закричала она, поскальзываясь на кровавом полу.

Фрост, отбиваясь сапогом от первой руки, рванулся туда, где она бросила фламберг. Клинок уже наполовину погрузился в поднимающуюся кровь. Вор схватил его и швырнул Сати. Она поймала оружие на лету, ощутив знакомый вес в руке.

Но рук становилось больше.

Они выползали из-под пола, из кровавых стен, из темных углов. Их было десятки. Они маршировали на перекошенных пальцах, цепляясь за все, что могли.

Фрост пнул ближайшую, целясь в запястье. Та отлетела в бурлящий поток, исчезла – но через мгновение вынырнула снова, отряхнулась и поползла к нему.

– Сати! На выход! Ломай дверь! – заревел он, отбиваясь.

– Как?! – крикнула она в ответ, рубя фламбергом направо и налево. Сталь с глухим чвяканьем рассекала гнилую плоть. – Стены текут! Дверь не поддается!

– На счет три! – скомандовала она, сбивая очередную руку. – Раз! Два!! Три!!!

Они одновременно зажмурились, набрали воздуха в грудь и прыгнули в самый мощный кровавый поток, хлеставший из стены.

Густая, липкая масса обволокла их.

Теплая.

Скользкая.

Удушающая.

Она затопила рот и нос, проникла под одежду, обжигая кожу мерзким теплом. Давила на грудь, выжимая последний воздух.

А потом – толчок.

Их вышвырнуло наружу, как пробки из бутылки.

Они рухнули на холодную, промокшую от ночной росы траву, каждый стебелек которой теперь блестел, словно усыпанный крошечными алмазами – только это были не бриллианты, а их собственная кровь, смешавшаяся с каплями влаги. Воздух пах прелой листвой и чем-то металлическим, будто кто-то точил стальной клинок прямо у них над головами.

Тишина.

Но не полная – где-то вдали, в глубине леса, трещали цикады, их монотонный стрекот напоминал тиканье исполинских часов, отсчитывающих последние минуты перед катастрофой. Листья на деревьях шелестели, словно перешептывались между собой, обсуждая участь незваных гостей.

Потом – шаги.

Сначала это можно было принять за шум ветра, за скрип старых ветвей. Но звук становился четче – мокрые, шлепающие шаги босых ног по сырой земле.

Они поднимались, спотыкаясь, когда из черной пасти леса, из-за стволов вековых дубов, покрытых мхом, как старики седыми бородами, начали появляться первые фигуры.

Дети.

Десятки детей – их бледная кожа в лунном свете казалась фарфоровой, почти прозрачной. Одни были совсем малышами, их пухлые щеки неестественно розовели на мертвенно-бледных лицах. Другие – подростками, худыми, с впалыми животами и резко очерченными ключицами. Они шли ровным строем, их ступни оставляли на влажной земле отпечатки, которые тут же заполнялись водой, будто земля не хотела сохранять следы этого шествия.

Но что-то было не так.

Их глазницы были пусты.

Не просто слепы – глубокие, черные впадины, будто кто-то выжег глаза раскаленным железом. А из рукавов их поношенных рубашонок – выцветших, покрытых пятнами непонятного происхождения – свисали пустые тряпичные трубки.

– У них нет рук… – прошептала Сати, ее голос сорвался в хрип, когда пальцы сжали рукоять фламберга так, что костяшки побелели.

Фрост не ответил. Он смотрел, как их рты открываются в унисон, обнажая мелкие, ровные зубы – слишком ровные, как у новорожденных, но с острыми, почти хищными клыками.

И запели.

Тонкие, высокие голоса слились в жутковатый хор, который разносился по поляне, отражаясь от стволов деревьев, создавая эффект ледяного эха. Мелодия была простой – колыбельной, может быть, той, что матери напевают детям у постели. Но в ней не было утешения, только ледяная пустота, затягивающая в себя, как воронка.

– Не слушай! – рявкнул Фрост, его ладони с силой прижались к ушам, но песня просачивалась сквозь пальцы, заползала в череп, шептала:

"Спи… Усни…"

Сати покачнулась. Ее веки налились свинцом, в висках застучало, а в ушах зазвенело, будто кто-то ударил в крошечный серебряный колокольчик.

И тогда статуи сквирхов дрогнули.

Каменная крошка посыпалась с их тел, падая на землю с сухим шелестом, будто дождь из пепла. Один за другим они повернули головы, чешуйчатые веки раскрылись с мерзким хлюпающим звуком, обнажая множество глаз, горящих холодным синим пламенем – как болотные огоньки над трясиной.

– Они будят их… – прошептал Фрост, и его дыхание превратилось в белые клубы пара на холодном ночном воздухе.

Первый сквирх сошел с постамента.

Его когти впились в землю с глухим чавкающим звуком, оставляя вмятины, которые тут же заполнялись едкой слизью, пузырящейся и шипящей, как кипящая смола. Крылья расправились – кожаные, как у летучих мышей, но массивные, как паруса корабля-призрака, с проступающими сквозь перепонку жилами.

Дети замолчали. На мгновение воцарилась тишина – густая, как предгрозовое затишье. Потом один голос, тонкий, как надрез на запястье, прошептал:

– Убить.

И сквирхи двинулись. Их шаги гремели, как обвалы в горах, заставляя дрожать землю под ногами. Слюна капала с клыков, оставляя на траве дымящиеся пятна.

Сати и Фрост отступали, спиной к спине, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику.

– Твой левый или правый? – попыталась шутить она, но голос сорвался в хрип, а губы дрожали.

Фрост молчал. Его пальцы сжимали нож так, будто это была последняя надежда. Впервые в жизни он не знал, что делать.

А потом сквирхи взревели – звук, от которого задрожали листья на деревьях, а с неба посыпались потревоженные птицы.

И бросились в атаку.

Ночь поглотила все.

Только луна, холодная и равнодушная, продолжала плыть по небу, освещая поляну, где теперь не осталось ни живых, ни мертвых – только тишина.

Глава 3 "Ночной бой"

«Ночной бой»

Холодный, пропитанный запахом гниющих листьев и сырой земли воздух ночного леса сжимал горло, как удавка. Спиной к спине, Фрост и Сати стояли посреди поляны, островки тумана цеплялись за их ноги, словно живые. Фрост, вжавшись плечом в спину валькирии, чувствовал сквозь тонкую ткань ее рубахи ледяную испарину и мелкую, не прекращающуюся дрожь. Его собственные пальцы судорожно сжимали рукоять короткого клинка – жалкое оружие против того, что кружило над ними.

Сквирхи. Двое. Не птицы, не звери – нечто иное. Их огромные тени, перечеркивающие бледный свет луны, скользили по земле с мерзким шуршанием кожистых крыльев. Каждый взмах отбрасывал волну зловонного ветра, пахнущего падалью и медью. Они не спешили. Величественные, непостижимо древние, они описывали широкие, неторопливые круги, словно жрецы, совершающие ритуал. Их глаза, холодные желтые щели, пылали в темноте интеллектуальной жестокостью. Марать драгоценные, покрытые блестящей, как нефрит, чешуей лапы о такую мелочь? Ниже их достоинства. Пусть жертвы умрут сами – от страха, разрывающего душу изнутри.

– Почему они не нападают? – Голос Сати сорвался на визгливый шепот, едва различимый под монотонное шуршание крыльев. – Чего они ждут? Чтобы мы обезумели?!

– Не знаю, – сквозь стиснутые зубы выдавил Фрост. Он действительно не знал. Логика этих тварей была чуждой, инородной. Он ощущал каждую напряженную мышцу спины Сати, влажную от пота и леденящего страха. Его собственная спина была оголена – плащ порван в первой же стычке. Холод пробирал до костей, но это был ничто по сравнению с ледяным ужасом, струившимся по позвоночнику от взглядов этих небесных хищников.

Видимо, бесцельное кружение над двумя замершими, ничтожными человечишками наскучило сквирхам. Один, самый крупный, с горбом на спине и шрамами, пересекавшими его брюхо, внезапно взмыл вверх, исчезнув в черной пасти ночного неба. На мгновение воцарилась звенящая тишина. Потом – свист. Стремительный, нарастающий. Фрост успел лишь рвануться в сторону, увлекая за собой Сати. Сквирх камнем рухнул вниз, в то место, где они стояли мгновение назад. Огромные когтистые лапы вонзились в мягкую землю, поднимая фонтан грязи и листьев. Фрост, кувыркаясь, едва увернулся от пикирующего чудовища, почувствовав на щеке обжигающее дыхание смерти. Сати повезло меньше. Острый, как бритва, клюв, похожий на черный кривой кинжал, скользнул по ее плечу, неглубоко, но с ужасающей легкостью рассекая кожу и мышцы. Ткань рубахи вспоролась, обнажив кровавую борозду. С громким, переходящим в стон криком валькирия рухнула на землю, как подкошенная. Ее меч, выскользнув из ослабевшей руки, со звоном отлетел в сторону, затерявшись в кустах у края поляны. Сати судорожно попыталась подняться, опираясь на здоровую руку, но безуспешно – боль и шок пригвоздили ее к холодной, мокрой земле.

Фрост, на пару секунд застывший в оцепенении, наблюдая, как алый ручеек растекается по рукаву Сати, сбросил с себя ненавистное, липкое покрывало страха. Что-то дикое, первобытное вырвалось из его глотки – нечеловеческий рык, полный ярости и отчаяния. Он выхватил из-за пояса нож – не изящный кинжал, а грубый, надежный инструмент выживания – и метнул его всей силой в надвигающуюся гору мяса и чешуи. Рык, казалось, на миг сбил сквирха с толку, его желтый глаз расширился от удивления, и клинок, не встретив сопротивления, вонзился точно в цель – прямо в зрачок чудовища, с мокрым, хлюпающим звуком.