Сергей Соболев – Ловец Эха (страница 4)

– Совсем сдурела! Не трогай его! – Он тряс ее за плечи, и в его глазах горел настоящий страх.

– Но он…

– Он подчиняет тебя, как подчинил многих. Находит слабое место и пользуется им. Те, кто поддался, потом сходили с ума – резали себе лица, выкалывали глаза. Хочешь стать одной из них?

Сати отрицательно замотала головой, стиснув зубы. Она пыталась оторвать взгляд от этих бездонных колодцев, но голос внутри звал, цеплялся за самое сокровенное.

«Сати…» – шептал Пересмешник. – «Ты же любишь меня?»

Она кивнула, даже не осознавая этого, чувствуя, как теплая волна накрывает ее с головой.

«Твой спутник мешает нам быть вместе. Я хочу, чтобы ты стала моей мамой. Ты же хочешь взять меня на руки? Любить как свое дитя? Но прежде избавься от этого страшного дядьки. Он хотел убить меня, лишить тебя меня. Убей его. Убей, и мы навсегда будем вместе».

Фрост видел, что творит чудовище с его напарницей, и понимал: если не вмешается – случится беда. Схватив толстую ветку, покрытую колючей корой, он что было силы огрел Пересмешника по голове.

Тот с жалким воем покатился по листве и врезался в дерево, оставив на коре кровавый след и клочья странной, полупрозрачной шерсти.

– Что же ты делаешь, Фрост? – послышался старческий женский голос, и в нем была такая боль, что вор вздрогнул, как от удара кинжалом.

Фрост замер, палка выпала из его ослабевших пальцев. Пересмешник встал и повернулся к нему. Теперь на Фроста смотрела престарелая женщина с длинными пепельно-белыми волосами, собранными в строгий пучок. Вор узнал ее – ту самую морщину над левой бровью, тот самый шрам на щеке от детской оспы…

– Мама? – только и вырвалось у потрясенного Фроста, и голос его звучал так, будто ему снова было восемь лет.

– Сколько раз я тебе говорила: не водись с Ханши, он тебя плохому научит. Но мой сын не послушал и стал тем, кем и умрет – вором. Забыв родной дом, ты забыл и свою мать. Разве этого я хотела для сына? Но ты упрям, мои слова тебе – пустой звук. А я все ждала тебя, надеялась, что в один день дверь распахнется, и мой сын, войдя, останется со мной навсегда. Но, увы, это только мечты.

– Но мама, ведь я…

– Молчи, Фрост. Ты уже давно все сказал. Ты поступил со мной как с чудовищем. Ты попытался убить собственную мать. В моей ноге – твое оружие!

– Я не хотел…

– Но сделал. Я прощу тебя, если ты сделаешь кое-что для мамочки.

– Что?

– Твоя спутница. Это она приказала тебе убить меня? Я знаю, что так. Прощу, если ты убьешь ее. Ты ведь не откажешь матери?

– Нет, не откажу.

Фрост повернул голову к валькирии и увидел, что она уже стоит наготове, сжимая гигантский меч, клинок которого дрожал в ее руках, как живой.

– Умри, проклятое отродье! – крикнула Сати, и в ее голосе звучала такая ненависть, что Фрост впервые за долгие годы почувствовал настоящий страх.

Фрост едва увернулся от выпада, почувствовав, как лезвие рассекло воздух у самого виска, сорвав прядь его черных волос. Сделав кувырок, он пригнул колено и, достав пару ножей, метнул их в валькирию. Сати подставила меч, и ножи, ударившись о лезвие, упали наземь с глухим звоном, оставив на металле тонкие царапины.

– И это все, на что ты способен?! – воскликнула валькирия, и в ее глазах плясали бешеные огни. – Тогда отведай своей крови, вор!

Бросив боевой клич, Сати пошла в атаку. На землю падали отрубленные мечом ветви, и каждый ее шаг был как удар молота. Она шла на Фроста, как на последний бой. Вот он уже рядом. Пьянящая ярость завладела ее рассудком. Еще миг – и конец воровской жизни. От него отделял только удар меча.

От первого взмаха Фрост увернулся, пригнувшись, почувствовав, как лезвие опалило ему спину. От второго спасло толстое дерево, в которое меч вонзился как в масло, застряв почти на полметра в глубине. Пока Сати пыталась вытащить клинок, он ударом ноги заставил ее согнуться пополам. Затем еще удар – и валькирия с стоном отлетела на десяток шагов, рухнув на колени и выплюнув кровь.

– Возьми ее меч и убей, – прошептал Пересмешник, и голос его был сладок, как испорченный мед.

Фрост схватил рукоять фламберга и дернул. Меч легко вышел из древесины, оставив после себя зияющую рану на стволе. Вор видел Сати, сидящую на коленях и сплевывающую кровь, ее золотистые волосы слиплись от пота и грязи.

– Отруби ей голову, сын мой.

Короткий взмах меча, испуганный взгляд Сати…

– Нет!!! – закричал Фрост, опуская меч. – Что мы делаем?! Проклятый Пересмешник! Опомнись, Сати! Это не по-настоящему! Наши страхи! Мы сходим с ума!

Валькирия сидела на земле и плакала, слезы капали на зажатые в кулаки ладони, оставляя на коже мокрые дорожки.

Фрост поднял меч и решительно двинулся к Пересмешнику, каждый шаг давался ему как через пудовые цепи.

– Сынок! Фрост! Это же я – твоя мама!

– Ты не моя мать, мерзкое отродье!

Фрост вложил в удар всю ненависть. Меч прошил иллюзию матери насквозь, и клинок вышел с другой стороны, покрытый черной, густой слизью. Существо взвыло нечеловеческим голосом. Его форма заколебалась, человеческие черты поплыли, как краска под дождем, превращаясь в бесформенный, клокочущий комок глины. Оно рухнуло на землю, корчась в предсмертных судорогах.

Фрост хотел добить его, но вмешалась валькирия, ее голос звучал хрипло:

– Кто тебя послал?

Конвульсии на мгновение затихли. В клубках полупрозрачной слизи, в самом центре корчащегося комка, проступило лицо – измученное, прожженное жизнью, с впалыми щеками и запавшими глазами.

Валькирия тихо охнула, рухнула на колени, закрыв лицо руками. Ее плечи сотрясались.

– Это Дакар, – выдохнула она сквозь пальцы, и в этих словах была бездна горя.

Этого было достаточно. Фрост всадил свой нож в корчащуюся массу, а затем, для верности, раздавил сапогом то, что еще держало форму. Раздался отвратительный хруст, будто ломалось что-то хрящеватое. Тело перестало дергаться.

Затем он подошел к Сати, с трудом опустился рядом, чувствуя, как ноет под ребром и дрожат руки. Адреналин отступал, оставляя пустоту и ломоту во всем теле. Немного помедлив, он обнял ее за плечи, ощущая, как мелко дрожит ее тело.

– Прости. Я был не в себе.

– И я… тоже… – сквозь слезы ответила валькирия, ее голос звучал разбито. Она попыталась подняться, но резко вскрикнула, схватившись за бок – там, куда пришелся удар его ноги, уже проступал синяк под разорванной кожаной пластиной.

– Дай посмотреть, – бросил Фрост резко, но в голосе прорвалось что-то похожее на заботу. Он достал из сумки потертый бинт и маленький пузырек с мутной жидкостью. Сати молча кивнула, с трудом откинув полу доспеха. Работая быстро, но аккуратно (его пальцы, привыкшие к взлому замков, дрожали лишь слегка), он очистил ссадину. Сати вздрогнула от прикосновения прохладной настойки.

Они сидели в тишине, слушая, как лес постепенно возвращается к своей ночной жизни. Боль накатывала волнами. Фрост вздохнул, глядя на ее сжатые плечи.

– Дакар… – прошептал он, и ему вдруг снова стало дурно от усталости и всего пережитого. – Тот самый… некромант? За чью голову – целое состояние? – Он сделал паузу, глядя на ее содрогающиеся плечи. Голос его стал тише, почти неузнаваемым. – Сати… почему? Он что… тебе не чужой?

Она подняла заплаканное лицо. В ее глазах, обычно таких ясных, была такая боль и стыд, что у Фроста сжалось сердце:

– Он мой отец.

Глава 2 "Деревня проклятых"

«Деревня проклятых»

Тишина. Густая, как смола, она обволакивала путников, нарушаемая лишь хрустом веток под ногами да прерывистым дыханием Сати. Воздух застыл, пропитанный запахом сырой земли, гниющих листьев и чего-то сладковато-приторного – как будто лес втайне разлагался, прикрывая тлен ложной свежестью. Боль в ребрах притупилась после целебного отвара Фроста, оставив лишь тупую тяжесть, но на душе зияла пустота, глубже любой раны. Лес вокруг стоял неестественно неподвижным; даже ветер не шевелил черные, словно обугленные, ветви сосен-великанов, теснившихся по обеим сторонам узкой тропы.

– Устроим привал здесь, – голос Фроста прозвучал громче, чем нужно, грубо разорвав мертвую тишину. Сумка с глухим стуком упала на ковер из сухих иголок. – Сати, ляг, поспи. Я постерегу.

Валькирия лишь кивнула, силы покидали ее с каждой минутой. Лицо под слоем грязи и пота было серым, глаза ввалились. Она опустилась на плащ, свернутый Фростом, и через пару минут спала сном младенца, тяжелым и бездвижным. Фрост же не чувствовал усталости – адреналин гнал кровь по жилам. Мысль о Пересмешнике, явившемся в этом глухом, богом забытом лесу, не давала покоя, сверлила мозг. Его не посылали убивать – они должны были сделать это сами. Он хотел, чтобы его *заметили*. Зная, что за этим последует мучительная смерть. Зачем? Вызов? Предупреждение?

Бред сумасшедшего. Или игра в кошки-мышки, где они – мыши.

Фрост достал ножичек, срезал тонкую гибкую веточку орешника и, от нечего делать, начал выстругивать свисток, одновременно напряженно вслушиваясь в ночной лес. Но лес словно вымер. Ни шороха, ни зова ночной птицы – только тихое, хрипловатое посапывание уставшей валькирии нарушало гнетущее, давящее безмолвие. Давило оно на уши, на виски, заставляя сердце биться чаще.

Свисток был почти готов. Фрост поднес его к губам, пробуя язык, как вдруг над самым ухом раздался звонкий, леденящий душу смех. Не человеческий – скорее, скрежет стекла по камню. Вор резко рванул голову в сторону, нож мгновенно оказался в руке. Пустота.